истории.
Знать все, что можно знать, не является ключевой квалификацией мирового историка или глобального историка. Никто не обладает достаточными знаниями, чтобы проверить правильность каждой детали, одинаково справедливо отнестись к каждому региону мира или сделать полностью адекватные выводы из имеющегося массива исследований в бесчисленном множестве различных областей. По-настоящему важными являются еще два качества: во-первых, чувство пропорций, противоречий и связей, а также ощущение того, что может быть типичным и репрезентативным; во-вторых, скромное и почтительное отношение к профессиональным исследованиям. Историк, временно перешедший на роль глобального историка - он должен оставаться специалистом в одной или нескольких специальных областях, - не может иначе как "заключить" в несколько предложений кропотливую и трудоемкую работу других. В то же время труды глобальных историков будут бесполезны, если они не будут стараться идти в ногу с лучшими исследованиями, которые не всегда являются самыми последними. Всемирная история, безвольно и некритично воспроизводящая давно опровергнутые легенды с пафосным взмахом руки, выглядит просто нелепо. Как синтез синтезов, как «история всего» она была бы грубой и утомительной.
Эта книга - портрет эпохи. Способы ее изложения в принципе могут быть применены и к другим историческим периодам. Не претендуя на полноту и энциклопедичность изложения столетия мировой истории, она предлагает себя в качестве интерпретационного изложения, богатого материалом. Эту позицию она разделяет с книгой сэра Кристофера Бэйли "Рождение современного мира", вышедшей на английском языке в 2004 г. и двумя годами позже на немецком, которая по праву считается одним из немногих удачных синтезов всемирной истории в поздний современный период. Настоящий том - не анти-Бэйли, а альтернатива, исходящая из родственных побуждений. Обе книги отказываются от регионального деления на нации, цивилизации или континенты. В обеих книгах колониализм и империализм рассматриваются как настолько важный аспект, что вместо того, чтобы рассматривать его в отдельной главе, он остается в поле зрения на протяжении всей книги. Оба исходят из того, что нет резкого различия между тем, что Бэйли в подзаголовке своей книги называет "глобальными связями" и "глобальными сравнениями"; их можно и нужно сочетать друг с другом, и не все сравнения нуждаются в защитной оболочке строгой исторической методологии. Контролируемая игра с ассоциациями и аналогиями иногда, хотя и далеко не всегда, дает больше, чем перегруженные педантизмом сравнения.
В двух наших книгах акценты часто расставляются по-разному: Профессор Бэйли работает в Индии, а я в Китае, и это заметно. Байли особенно интересуют национализм, религия и "телесные практики", которым посвящены большие разделы его работы. В моей книге миграция, экономика, окружающая среда, международная политика и наука рассматриваются более широко. Возможно, я несколько более "европоцентристски" настроен, чем Бейли: Я вижу XIX век даже более резко, чем он, как "европейский век", а также не могу скрыть увлечения историей Соединенных Штатов, которую я открыл для себя в процессе работы над книгой. Что касается наших теоретических ориентиров, то моя близость к исторической социологии станет очевидной.
Но два наиболее важных различия между Кристофером Бейли и мной лежат в другой плоскости. Во-первых, моя книга еще более открыта, чем книга Бейли, хронологическим границам периода. Это не разрозненная история определенного количества лет, отгороженная от того, что было до и что стало после. Именно поэтому в названии книги нет обрамляющих дат, а вопросам периодизации и временной структуры посвящена отдельная глава. Книга по-разному фиксирует XIX век "в истории", позволяя заглянуть как далеко в прошлое, за 1800 и даже 1780 годы, так и в сегодняшний мир. Таким образом, значение XIX века триангулируется в более длительных временных отрезках. Иногда век отдален от нас, иногда очень близок; часто он является предысторией настоящего, но иногда так же глубоко погребен, как Атлантида. Определение должно производиться в каждом конкретном случае. Девятнадцатый век рассматривается не столько с точки зрения резко выраженных перерывов, сколько с точки зрения внутреннего фокуса, протянувшегося примерно с 1860-х по 1880-е годы, когда инновации, имевшие мировое значение, приходили быстро, а многие процессы, протекавшие независимо друг от друга, как бы сходились. Поэтому Первая мировая война не выглядит как внезапное, неожиданное падение занавеса, как это происходит в исторической инсценировке Бейли.
Во-вторых, выбранная мною стратегия повествования отличается от стратегии Байли. Существует вид историографии, который можно назвать конвергентным во времени; он позволил некоторым историкам - оперирующим тонкими суждениями, огромным опытом и большим количеством здравого смысла - представить целые эпохи мировой истории в главных и второстепенных линиях их динамического импульса. Прекрасным примером этого является глобальная история ХХ века Джона М. Робертса, которую он предлагает в качестве изложения «того общего, что скрепляет историю». Это всемирная история, которая стремится выявить то, что важно и характерно для каждой эпохи, формируя ее в непрерывное повествование без какой-либо предвзятой схемы или большой руководящей идеи на заднем плане. Эрик Хобсбаум, с щепоткой марксистской строгости и, следовательно, компасом, на который я не могу претендовать, добился чего-то подобного в своей трехтомной истории XIX века, возвращаясь от каждого отступления к основным тенденциям эпохи. 8 Бейли идет другим путем, который можно назвать пространственно-дивергентным; это децентрирующий подход, не столь беспрепятственно позволяющий течению времени нести его вперед. Он не движется проворно, как робертовский тип, плывя по течению истории, а вникает в детали одновременности и поперечности, ищет параллели и аналогии, проводит сравнения, выискивает скрытые взаимозависимости. Это означает, что его хронология намеренно остается открытой и расплывчатой: он обходится малым количеством обрамляющих дат и ведет повествование без слишком явной организации на подпериоды. В то время как Робертс - и в этом смысле он, возможно, представляет основное течение старой всемирно-исторической литературы - мыслит в рамках диалектики главного и второстепенного и постоянно задается вопросом, какое значение, хорошее или плохое, имел каждый период, Байли концентрируется на отдельных явлениях и рассматривает их в глобальной перспективе.
Одним из примеров является национализм. Мы снова и снова читаем о том, что это европейское "изобретение", которое остальной мир воспринял в более грубой форме и с многочисленными недоразумениями. Байли присматривается к этому "остальному миру" и приходит к правдоподобной идее полигенеза форм националистической солидарности: то есть до того, как националистические доктрины были импортированы из Европы, во многих частях света уже сформировались "патриотические" идентичности, которые затем, в конце XIX и XX веков, могли быть переосмыслены в националистическом смысле. Историография Байли в первую очередь горизонтальна - или "латеральна", как он ее метко называет - и пространственно обусловлена, тогда как историография Джона Робертса или Эрика Хобсбаума более "вертикальна" и темпоральна по своему акценту. Все три автора настаивают на
