– Я сказал, мы уговорились на всю ночь! – резко прозвенел раздраженный голос Арвика. Никто не обращал внимания на эту ссору. Так бывало нередко, и кончалось все обычно в пользу девицы, подбавляя ей «чести». А уж ссорам из-за Лийф вообще не было счета.
– А я сказал, что заплачу и получу девку, маленький ублюдок!
Лийф разбирал глупый смех. Она ни секунды не сомневалась, что Арвик способен проучить этого задиру, и не ошиблась. Арвик влепил ему звонкую оплеуху и отскочил, изготовившись драться. Потеряв от ярости голос, хрипло шипя ругательства, приставала прыгнул на обидчика. Драчуны клубком покатились по полу, стуча ногами, ударяясь головами о мебель, сдавленно дыша и свирепо бранясь. С диким гоготом вся «Веселая обитель» кинулась их разнимать, учинилась свалка, закачались свечи, затрещали юбки, заголосила в неистовстве Лийф, размахивая руками, подбадривая своего дружка, чтобы крепче отлупил притязателя. Она и не заметила, как непонятно откуда – то ли из гущи сцепившихся «прихожан», то ли из дальнего угла – возник рыжеволосый Энвикко Алли, и губы его были сжаты на посеревшем лице. Он подошел, держа руку на отлете, словно хотел поклониться. Лийф только собралась повернуться к нему, как он замахнулся и ударил ее в грудь. Отшатнуться она не успела.
Миг – и растрепанные мужчины и женщины замерли, улыбки исчезали с их лиц. Высокий забияка лежал на боку, уродливо вывернув шею, горло его зияло, располосованное от уха до уха, черная тягучая кровь обильно заливала ковер. Его юный соперник был распростерт навзничь, он, видно, доживал последние минуты, и грудь его сочилась красным, влажно поблескивая на свету. А Лийф застыла в кресле, беспомощно раскрыв рот и глядя в пустоту обездвиженными зрачками – длинный кинжал пришпилил ее к спинке, пронзив сердце.
Замершие тени пошатнулись. Все попятились к стенам. Рыданий еще не слышалось. Побелевшая так, что румяна выступили на скулах пунцовыми пятнами, хозяйка Эрсон искала глазами слугу. Найдя, поманила его к себе и стала шепотом отдавать сбивчивые приказания.
Дом заперли и выкатили в залу крепчайшее вино в двух бочках. Трупы уволокли. Раненого перенесли наверх.
И всех напоили так, чтоб и не вспомнилось наверное – кого убили, как и за что.
А когда вытолкали за дверь последних гуляк, когда разбрелись по комнатам отупевшие от вина и угроз девицы, Рыжая Эрсон, сидя в пустой и еще душной зале и вяло следя за наливающимся в окне светом утра, нашла выход.
За два дома отсюда жил ее друг и должник, человек неясный, но ловкий. Она решила сбагрить ему раненого – пусть делает с ним что захочет, а она, Эрсон, простит ему все долги… Нет, половину долгов. От двух мертвецов она и сама избавится.
Прислужник бегал вокруг столов, собирая в корзину объедки и посуду. Догорающие свечи с треском кудрявили тонкие нити дыма. Воздух посерел и сгустился, остывающие ночные запахи неприятной тяжестью наполняли грудь.
– Отнесешь на поварню и вернешься, – указала Эрсон прислужнику, уже спокойнее глядя в светлеющие окна. Сверху спустилась горничная, доложила, что раненый до сих пор в беспамятстве. Потом вернулся прислужник, отряхивая куцый камзол и протирая сонные глаза. – Сходи в дом к господину Гиршу Ниссаглю, приведи его ко мне. У меня в нем нужда.
Прислужник кивнул и ушел. Эрсон стала размышлять о мертвецах, эти мысли на ощупь были как булыжники, грузные, осклизлые. Сначала пришла идея мертвецов сжечь. Но соседи могут учуять запах. Можно утопить – но река отсюда далековато. Где-то вдалеке хрюкнула свинья, своя или соседская, видимо проголодалась. А не скормить ли мертвецов свиньям? Да! Сегодня же и скормить. Так забот меньше. А потом свинью тоже съесть Новый год скоро. Только надо посоветоваться с Ниссаглем, он свой, скажет, как лучше. За это вернуть ему еще две или три расписки.
От размышлений ее оторвал приход Ниссагля. Он был укутан в заношенную заячью шубу с намокшими до колен полами, только лицо и видно. Узкие скулы окрасил румянец. Глаза, не серые, не карие, а того странного цвета, который почему-то зовут зеленым, угрюмо поблескивали. Кривляясь, он поцеловал ей руку выше запястья, откинув зубами рукав. Потом, нахально щурясь, предупредил:
– Денег нет.
– Не надо. По крайней мере, сейчас. Хочешь облегчить свои долги, Гирш?
– Еще бы. По правде сказать, под их весом я становлюсь все меньше.
– Не говори глупостей. Обольстителя лучше тебя не рожала женщина. Но слушай: я прошу тебя мне помочь. Сегодня ночью в моем милом доме случилась беда. Двое клиентов порезали друг друга из-за Лийф.
– Я их вполне понимаю.
– Лийф тоже закололи. Я не знаю, кто это сделал, девочка ведь была ни при чем, совершенно ни при чем.
– Жалко.
– Видишь ли… Один раненый жив. Пока. Это очень знатный господин. И я попросила бы тебя его забрать. За это я уплачу половиной расписок.
Гирш надолго задумался, лицо у него стало каменным. Потом, что-то решив для себя, ответил:
– Хорошо. Я могу поместить его на своей половине дома. А как он туда попал, никого не волнует, меньше всего его самого. Ежели что, скажу, что он сам постучался в наш дом, умоляя о помощи. Могу я взглянуть на этого беднягу?
– Да, конечно. Он совсем молоденький. Должно быть, первый раз в веселом доме. Личико у него нежное, волосы до того мягкие, что погладить охота. И Лийф ему приглянулась. На них двоих даже смотреть было приятно, как будто и впрямь влюблены… Я в отхожем месте была, когда вся эта беда приключилась.
Эрсон осторожно толкнула низкую дверь, пригнулась, входя. Гирш тоже, хотя притолока и так была на две ладони выше его головы.
В комнате все еще продолжалась глухая и страшная ночь. Пламя свечи стояло неподвижно, источая тяжелый и тусклый свет. Тени от кистей балдахина пугающе выросли. Сильно пахло кровью.
Ниссагль, прищурясь, вгляделся в лицо раненого:
– Действительно, мальчик совсем. Черт, как угораздило! Лекарь был? В ответ на это Эрсон промолчала, и Ниссагль сказал:
– Ладно, договорились. Я беру его себе. Мне не кажется, что он проживет долго. Кстати, а что ты сделаешь с теми двумя?
– Я придумала скормить их свиньям. Гирш задумался, потом кивнул:
– Находчиво.
– Как ты думаешь, а платья они съедят?
– Все сожрут.
– А в мясе тряпок не будет? Ниссагль мрачно улыбнулся:
– Эрсон, ты разбираешься только в том, что ниже пояса, будь то человек или свинья. Тряпки будут в желудке, да и то, я думаю, они там переварятся. Однажды свинья проглотила кису с медяками. Я тогда был еще маленький. Целый день думали: резать свинью или нет. А когда разрезали, увидели, что в ее желудке кису эту кожаную разъело до дыр и медяки стали щербатыми. Ладно, давай расписки, и поторопимся, пока на улицах пусто.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
