Закат угасал, и в ночном небе уже проклюнулись первые звезды, когда шумная процессия въехала во двор сложенного из сосновых бревен охотничьего домика, окруженного хозяйственными постройками, за которыми стеной стоял лес. Эдвард спешился. Передав коня груму и отдав де Валансу распоряжение разместить пленников, когда те прибудут, он направился в главное здание, чтобы смыть с себя пыль и грязь и утолить жажду, прежде чем подтянутся остальные командиры. Тогда можно будет обсудить турнир и назначить сумму выкупа. Пригнувшись, чтобы не удариться о притолоку, он вошел в домик и направился мимо выстроившихся слуг на верхний этаж, где располагались его личные покои.
Эдвард переступил порог, и его шпоры и кольчуга приветливо зазвенели, когда он зашагал по деревянному полу. Отстегнув перевязь с мечом, он швырнул оружие на кровать, ощутив, как моментально исчезла привычная тяжесть на поясе. Комната была погружена в полумрак, если не считать огонька единственной свечи на столе у окна. За нею стояло зеркало. Войдя в круг света, отбрасываемый трепетным огоньком, Эдвард увидел себя, возникающего в глубинах зеркала. Для него были приготовлены кувшин с водой, таз и полотенце. Отшвырнув ногой в сторону стул, стоящий перед столом, он налил воды в таз и наклонился над ним, а потом сложил руки пригоршней и плеснул воду в лицо. Ледяная вода обожгла его разгоряченное лицо, словно огнем. Эдвард умывался, чувствуя, как расслабляется тело и вода смывает кровь, пот и грязь. Закончив, он потянулся за полотенцем и вытер лицо. Опустив мягкую ткань, он увидел, что перед ним стоит супруга. Ее густые волосы ниспадали до талии, окутывая фигуру пушистым покрывалом, хотя чаще были собраны в высокую прическу и прятались под вуалью и головным убором. А он любил их распущенными и знал, что он единственный, кому позволено видеть их такими.
Миндалевидные глаза Элеоноры Кастильской прищурились.
— Вы победили.
— Откуда вы знаете? — ответил он, привлекая ее к себе.
— Пение ваших людей было слышно за целую милю. Но даже без этого, я все прочла бы по вашему лицу. — Она провела ладонью по его заросшей щетиной щеке.
Эдвард склонился к ней, взял лицо жены в ладони и поцеловал. От нее пахло медом и травами — это был запах мыла, привезенного из Святой земли.[8]
Элеонора со смехом отпрянула.
— Да вы весь мокрый!
Эдвард улыбнулся и вновь поцеловал молодую супругу, притянув ее к себе, невзирая на ее протесты и пачкая ее безукоризненное платье грязью со своей накидки и кольчуги. Наконец он отпустил ее и оглянулся по сторонам в поисках вина. Привстав на цыпочки, Элеонора подтолкнула его к стулу у стола, приглашая присесть, пока она будет наполнять кубок.
Сидеть в тяжелых доспехах было неудобно. Но Эдвард слишком устал, чтобы снимать их немедленно, и потому лишь наблюдал в зеркало, как жена наливает ему вина из глазурованного кувшина, украшенного павлиньими перьями. Опуская кувшин, она провела пальчиком по кромке, ловя случайную каплю, которую быстро слизнула, и он ощутил, как в сердце шевельнулась любовь к ней. Это была та жаркая привязанность, которую лишь обостряет осознание возможной утраты. Не считая его дяди, Элеонора была единственным человеком, последовавшим за ним в ссылку. Она могла остаться в Лондоне, в комфорте и безопасности Виндзора или Вестминстера, поскольку изгнание на нее не распространялось. Но Элеонора ни разу даже не заикнулась об этом.
Поднявшись на борт корабля в Портсмуте, Эдвард в одиночестве засел в каюте. Там, обхватив голову руками, он дал волю слезам, впервые с тех пор, как, будучи еще мальчишкой, плача смотрел вслед отцу, отплывавшему от той же пристани и направлявшемуся во Францию без него. Глотая слезы унижения и, следует признать, страха, поскольку потерял практически все, он поначалу даже не заметил, как в каюту вошла Элеонора. Опустившись перед ним на колени и взяв его руки в свои, она сказала, что им двоим не нужен ни король, ни королева, ни его крестный, Симон де Монфор, с молчаливого попустительства которого и свершилось изгнание. Им не нужен никто. Элеонора пребывала в ярости, ее голос звучал твердо и решительно; он еще никогда не видел супругу такой. А потом они занимались любовью в этой затхлой дыре под палубой судна. К тому времени они состояли в браке уже семь лет, но до сих пор их соития были нежными и, если так можно выразиться, вежливыми. Зато теперь оба стали требовательными и ненасытными, изливая друг на друга свою ярость и страх, пока не слились воедино под треск дубовой обшивки и мерное покачивание корабля, уносившего их прочь от английских берегов.
И вот сейчас ребенок, их первенец, зачатый, скорее всего, в ту самую ночь яростной любви, подрастал в ее лоне, спрятавшись до поры в большом уже животе, прикрытом складками просторного платья.
Элеонора подошла к нему сзади и вложила ему в руку кубок. Эдвард сделал глоток, и вино обожгло его пересохшее горло. Когда он опускал кубок, глаза его загорелись при виде книги, лежащей на краю стола, за пределами круга света, отбрасываемого свечой, там, где он оставил ее нынче утром.
— Я прикажу слугам принести вам ужин.
Услышав негромкий голос супруги и ощутив ее нежное прикосновение к плечу, Эдвард вдруг поймал собственное отражение в зеркале — оказывается, он хмурился, и на челе его отразилась задумчивость. Он легонько пожал ее пальцы, с благодарностью сознавая, что Элеонора уловила его желание побыть одному. Уходя, она повернулась, кутаясь в просторную мантию, и Эдвард следил за нею в зеркале до тех пор, пока черные волосы супруги не растаяли в темноте. Когда за нею закрылась дверь, он бросил взгляд на книгу и потянул ее к себе через разделявшее их пространство выщербленного деревянного стола. Книга была старой, потому что оставалась с ним с самого детства: переплет рассыпался, страницы пожелтели. Буквы на обложке из тисненой кожи почти стерлись, но он помнил их наизусть.
«Пророчества Мерлина», записанные рукой Гальфрида Монмутского
Книга была одной из немногих личных вещей, которые он привез с собой из Англии. За прошедшие годы Эдвард много раз читал и перечитывал ее наряду с другими трудами Монмута: «Жизнь Мерлина» и «История королей Британии», о которой ходили слухи, что она встречается чаще Библии. Эдвард знал наизусть подвиги Брута, воина из Трои, который после Троянской войны отплыл на север и основал Британию, знал историю короля Лира и Цезаря. Но более всего его привлекали сказания о короле Артуре, начиная с первого пророчества Мерлина, в котором он поведал Утеру Пендрагону,[9] что тот станет королем и что его сын, в свой черед, будет править Британией, и заканчивая страшным поражением Артура при Камбламе, после которого тот и передал корону своему двоюродному брату Константину, а сам отплыл на остров Авалон за исцелением. Во время своего первого турнира в Смитфилде в Лондоне Эдвард со священным трепетом смотрел на рыцарей, одетых по придворной моде Артура, а один из них даже изображал легендарного короля.
