Читаем без скачивания Даниэль Деронда - Джордж Элиот

– Вы, верно, устали? – сказала м-с Мейрик.

– Мы будем за вами ухаживать, мы будем вас любить! – воскликнула Мэб.

Теплая встреча в чужом доме сильно подействовала на девушку.

– Я чужестранка… еврейка, – сказала она м-с Мейрик. – Вы, может быть, думаете дурно обо мне?…

– Ничего дурного мы о вас не думаем, – сказала м-с Мейрик. – Успокойтесь, вы здесь вполне дома.

– Меня зовут Мирой Лапидот. Я приехала из Праги, откуда бежала. Я думала найти в Лондоне мать и брата. Меня отняли у матери ребенком. Теперь Лондон изменился» и я не могла найти своих. Я здесь давно, у меня было немного денег. А потом я дошла до отчаяния.

Деронда вскоре ушел, обещав на другой день заглянуть к ним.

До утра Деронда не мог сомкнуть глаз. Страстное желание Миры отыскать мать, соответствовавшее его собственным чувствам, возбудило в нем симпатию к ней и решение помочь ей в ее поисках. Если ее брат и мать находятся в Лондоне, то их легко было найти. Но тут в голове Даниеля возникли те же опасения насчет родственников Миры, которые так часто терзали его при мысли о собственных отце и матери. Мира, говорила, что ее мать и брат хорошие люди, – но ведь это могло так казаться девочке, да и со времени разлуки прошло десять или двенадцать лет, и они за это время могли измениться. Что, если они окажутся недостойными этой скромной девушки?

Когда на следующее утро Мира вышла в гостиную, там была только одна м-с Мейрик, так как дочери ее уже ушли: Мэб на урок, Кэти понесла рисунки, а Эли отправилась за покупками. М-с Мейрик не приставала к ней с расспросами, но царившая в доме тишина сама навела девушку на откровенность. Она первая обратилась к м-с Мейрик:

– Я лучше всего помню лицо моей матери, Джордж Эллиот, хотя мне было семь лет, когда меня увезли от нее, а теперь мне девятнадцать.

– Это очень понятно, – отвечала м-с Мейрик, – первые впечатления всегда долго остаются в памяти.

– Да, это мои первые впечатления. Мне кажется, что жизнь моя началась в маленькой белой постели, над которой стоит, наклонившись, мама и поет. Часто и теперь я вижу во сне ее лицо, наклоненное надо мной, и, как ребенок, протягиваю к ней руки. Я уверена, что узнала бы ее теперь.

– Каким образом вас разлучили?

– Мне тяжело говорить об этом, но от вас я ничего не буду скрывать. Меня из дому увез отец. Я думала, что мы едем только путешествовать, и была очень довольна. Мы приехали в Америку. Отец утешал меня, что мы скоро вернемся к матери. Но время шло, а мы все жили в Америке. Однажды отец взял меня на колени и сказал, что мать и брат умерли, и мы не вернемся домой. Брата я мало знала, но все же мне было жаль его, а о матери я плакала целыми ночами. Я верила отцу, – но мама так часто являлась мне во сне, что я пришла к убеждению, что она, должно быть, не умирала. Я видела ее не только ночью, во сне, но и днем, лишь закрою глаза.

– Отец хорошо обращался с вами? – спросила мистрис Мейрик.

– Да, он был очень ласков и заботился о моем воспитании. Он был актер, довольно посредственный, а кроме того, был режиссером и писал и переводил пьесы. Со мной занималась одна итальянка певица и учитель декламации. Девяти лет я выступила на сцене. Отец много зарабатывал, и мы вели роскошную, но беспорядочную жизнь всегда на людях. Наша жизнь мне не нравилась, а когда я стала побольше, то набралась хороших мыслей из пьес и стихов, из Шекспира и Шиллера. Отец хотел сделать из меня певицу, потому что голос у меня был прекрасный, и дал мне лучших учителей. Но мне было неприятно, что он хвастается мной и заставляет меня петь напоказ, точно я не живое существо, а орган.

На сцене играть мне было не трудно, но я ненавидела аплодисменты и похвалы, которые казались мне холодными, неискренними. Меня также поражала противоположность, которая существовала между нашей жизнью на сцене и дома: актрисы на сцене казались добрыми, нежными, но, выйдя за кулисы, становились грубыми, сварливыми. Я часто плакала, так как мне не хотелось быть артисткой, а между тем отец готовил меня к сценической деятельности. Я все более и более чувствовала отвращение к нашей жизни и хотела переменить ее, – но куда мне было идти? Все больше меня влекло – найти свою мать. Я уже не спрашивала отца о ней и начала подозревать, что он обманул меня насчет смерти мамы и брата. И тогда-то я возненавидела всякую неправду. Тогда я написала тайком матери; я помнила, что мы жили в Лондоне, на Кольманской улице, и что наша фамилия была Коган, хотя отец называл себя Лапидот, так как, по его словам, эту фамилию носили наши предки в Польше. Ответа я никакого не получила. Вскоре мы из Америки переехали в Гамбург.

– Мы долго жили в разных городах, всего более в Гамбурге и Вене. Я стала учиться пению, так как отец хотел устроить меня в оперу; но учитель сказал мне, что у меня хороший голос, но недостаточный для сцены. Это очень огорчило отца, так как он надеялся через меня получать много денег. Отец в это время начал играть в карты и сильно пристрастился к игре. Раз за неплатеж он даже был посажен в тюрьму, но его скоро выпустили. Потом я заметила, что отец задумал что-то нехорошее, чтобы достать через меня побольше денег. Тогда я твердо решилась бежать от него и отправиться в Лондон на поиски матери. В это время мы только что приехали в Прагу. Раз на рассвете я, надев бурнус и шляпку, незаметно вышла из гостиницы, где мы остановились, и отправилась на железную дорогу. Когда взошло солнце, я уже ехала в Дрезден. Я плакала от радости и боялась только, – как бы меня не догнал отец. У меня было мало денег, я питалась одним хлебом и доехала только до Дувра, а в Лондон пришла пешком. Я утешалась только мыслью, что в Лондоне меня встретит мать. Но тут меня ждало разочарование. Кольманская улица давно уже не существовала. Я была одна, без всякой помощи в громадном городе, и отчаяние охватило меня. Я купила хлеба и села на пароход. Меня высадили на берегу, – право, не знаю, где; было поздно; я села под дерево и скоро заснула. Утром я не знала, что мне делать. Жизнь мне опостылела, и я боялась света. Раньше меня поддерживала надежда найти мать, а теперь и ее не было. Мне предстояла голодная смерть… Вы знаете, что потом случилось. Я была одна на свете… М-р Деронда протянул мне руку помощи, и надежда снова проснулась в моем сердце.

Выслушав рассказ Миры, м-с Мейрик молча поцеловала ее.

Вечером, когда пришел Деронда, она вкратце рассказала ему ее историю и добавила:

– Она – очень хорошая девушка!..

– А что вы думаете о розыске ее матери? – спросил Деронда.

– И мать ее должна быть хорошая женщина, – ответила м-с Мейрик, – но опасаюсь, что она умерла.

Решено было пока отложить поиски матери Миры, так как Деронда должен был с сэром Гюго на несколько недель уехать за границу. Мира останется жить в семье Мейриков, а на расходы по ее содержанию Деронда вручил м-с Мейрик небольшую сумму денег; потом она и сама будет зарабатывать.

Между тем, дочери м-с Мейрик рассказывали Мире о Деронда и о его благородном поступке с их братом.

– Кэти ставит свечи перед его портретом, – сказала Мэб, – Эми призывает его имя на помощь при всяком затруднении, а я ношу на шее в ладанке, сак талисман, его автограф.

Через несколько дней Деронда простился с обитательницами скромного домика и отправился на два месяца за границу с сэром Гюго.

IV

Не только дочери м-с Мейрик, но и Деронда, при всей серьезности его образования, при неожиданном появлении Миры должны были признать, что они совсем незнакомы с современным еврейством и еврейской историей. Деронда считал, что еврейская религия совершенно мертвая, и ее могут изучать только одни специалисты. Но на примере Миры он видел, что эта религия заставляет еще биться сердца людей, и во время путешествия по Европе с сэром Гюго он с любопытством стал заглядывать в синагоги и интересоваться старинными книгами о евреях.

Раз Деронда зашел в синагогу во Франкфурте и случайно сел на одной скамейке со стариком, который сразу обратил на себя его внимание своей замечательной фигурой. Обыкновенная еврейская одежда и талес, то есть, белое покрывало с голубой бахромой, надеваемое во время богослужения, были на нем поношенные; но большая седая борода и круглая поярковая шляпа обрамляли прекрасный профиль, похожий на итальянский и еврейский. Он тоже с любопытством посмотрел на Деронда. Когда служба кончилась, Даниэль встал, молча поклонился своему соседу и хотел выйти из синагоги, как почувствовал, что кто-то положил ему на плечо руку. Он обернулся и увидел перед собой соседа, который сказал:

– Извините, молодой человек… Позвольте узнать ваше имя… Кто ваш отец… ваша мать?

– Я англичанин, – резко ответил Деронда.

Старик подозрительно взглянул на него, приподнял шляпу и молча отошел. Деронда понимал, что ответил он резко, – но что же было ему делать? Не мог же он сказать совершенно постороннему человеку, что не знает, кто были его отец и мать. Наконец, самый вопрос старика был слишком фамильярен и. вероятно, вызван был случайным сходством с кем-нибудь другим.