Читаем без скачивания Даниэль Деронда - Джордж Элиот

Мой отец также жив? – спросил Деронда.

– Нет, – ответил сэр Гюго.

Оставшись наедине, Деронда прочитал следующее:

«Моему сыну Даниэлю Деронда».

«Наш добрый друг, сэр Гюго Малинджер, сообщил уже тебе, что я желаю тебя видеть. Мое здоровье очень расстроено, и я хочу, не теряя времени, передать тебе то, что я долго скрывала Будь непременно в Генуе, в отеле «Италия», к 14 числу. Дождись меня там. Я наверное не знаю, – когда смогу приехать из Специи. Это зависит от многих обстоятельств. Не уезжай, не повидав меня, княгиню Гольм-Эберштейн. Привези с собой бриллиантовый перстень, подаренный тебе сэром Гюго. Я желаю его видеть.

«Твоя неизвестная тебе мать Леонора Гольм-Эберштейн».

Это письмо, совершенно бесцветное, не давало молодому человеку ни малейшего ключа к объяснению загадки его жизни. Читая эти холодные строки, Деронда неожиданно стал чувствовать к ней совершенное равнодушие.

Деронда тотчас же собрался и поехал. Но он никому не сказал о причине отъезда.

– Христос с тобою, Дан, – сказал сэр Гюго, прощаясь с ним, – какие бы перемены ни произошли в твоей судьбе, я всегда останусь твоим старым и любящим другом.

Прибыв в указанный отель в Генуе, Деронда узнал, что княгиня Гольм-Эберштейн еще не приезжала, через два дня он получил от нее письмо, в котором она уведомляла, что она сейчас приехать не может, и просила подождать еще недели две…

Наконец, однажды утром, он услыхал стук в дверь своего номера. В комнату вошел ливрейный лакей и сказал по-французски, что княгиня Гольм-Эберштейн приехала, но будет отдыхать весь день, а вечером в семь часов примет у себя м-ра Деронда.

Когда Деронда явился в отель «Италия», он чувствовал себя снова юношей, и сердце его тревожно билось при одной мысли о матери. Княгиня ждала его; она стояла посреди комнаты, окутанная с головы до ног черными кружевами, ниспадавшими с ее роскошных, но уже седеющих волос. Руки были украшены богатыми перстнями, гордая осанка еще сильнее подчеркивала ее прежнюю красоту. Но Деронда не было времени рассматривать ее подробно, – он схватил протянутую ему руку и поднес ее к губам. Княгиня впилась в него глазами. Деронда чувствовал, что краснеет, как молодая девушка, и в то же время удивлялся, что не замечает в себе радости.

– Как ты прекрасен! – сказала княгиня. – Я знала, что ты будешь красавцем.

С этими словами она поцеловала его в обе щеки; он отвечал на эти поцелуи, но эта ласка походила не на выражение материнской и сыновней любви, а на приветствие двух царственных особ.

– Я – твоя мать, – продолжала княгиня холодным тоном; – но ты не можешь меня любить.

– Я думал о вас более чем о ком-либо в свете, – отвечал Деронда с нервной дрожью в голосе. – Вы больны, и я хотел бы быть вашим утешением.

– Я, действительно, больна, но ты не можешь облегчить моих страданий.

Она сразу оттолкнула его своим холодным тоном, и теперь он уже смотрел на нее с любопытством и изумлением, как на совершенно чуждое для него существо.

– Я послала за тобой не затем, чтобы ты утешал меня, – продолжала она; – я не могла знать, и теперь не знаю твоих чувств ко мне. Я не воображала, что ты мог полюбить меня только потому, что я твоя мать. Я хотела сама жить широкой жизнью, не связывая себя чужими привязанностями. Я была тогда великой певицей и не менее великой актрисой. Все мои родственники были бедны, а я жила в роскоши. Я носилась из одной страны в другую. Ребенок мог быть мне только помехой. И я оставила тебя у чужих людей. Я виновата перед тобой, – я не могла иначе поступить. Кроме того, этим я хотела освободить тебя от позора и проклятия быть евреем.

– Так я еврей? – воскликнул Деронда так горячо, что его мать откинулась в испуге на спинку кресла; – мой отец был евреи и вы?

– Да!..

– Как я рад этому! – с жаром воскликнул Деронда.

Он никогда не думал, что наступит минута, когда он скажет нечто подобное. Глаза его матери широко раскрылись, и она мгновенно побледнела.

– Чему ты радуешься? Ты английский джентльмен. Я для тебя это устроила.

– Как вы могли выбрать для меня новую родину? – холодно произнес Деронда.

– Я выбрала тебе такую судьбу, какую желала бы для себя, – сказала княгиня твердо. – Как я могла подозревать, что в тебе воскреснет дух моего отца! Как могла я знать, что ты будешь любить то, что я ненавидела, если ты, действительно, рад, что ты еврей. Я покинула тебя, но я отдала тебе все состояние отца. Сэр Гюго мне писал, что ты удивительно умен, все понимаешь. Ты уверяешь, что рад своему еврейскому происхождению. Но не думай, что я переменила свое мнение о еврейской расе. Желаешь ты понять действие матери, или будешь огульно порицать?

– Я всем сердцем желаю понять вас, – отвечал Деронда.

– Значит, ты не походишь на своего деда, – продолжала княгиня, – хотя с виду ты вылитый его портрет. Он никогда меня не понимал и думал только о том, – как подчинить меня своей воле. Под опасением его проклятия, я должна была сделаться «еврейкой», чувствовать то, чего я не чувствовала, и верить в то, во что не верила. Я должна была любить длинные молитвы в синагогах, исполнять все обряды и постоянно слушать рассуждения отца о «нашем народе». Ты рад, что родился евреем. Это потому, что ты не воспитан по-еврейски и не знаешь, – от чего я тебя спасла.

– Мой дед был ученый человек? – спросил Деронда.

– Да, – отвечала она, – он был умный, добрый человек и хороший доктор. Это был человек с железной волей. Но у него была дочь, равная ему по силе характера. Твой отец был совершенно иной человек, – он не походил на меня. Эго было олицетворение доброты, нежности, любви.

Деронда слушал ее, едва переводя дыхание; в нем происходила борьба: в первую минуту холодность матери оттолкнула его, а ее слова возбудили в нем негодование; но мало-помалу он стал смотреть на нее с сочувствием, состраданием и уважением к необыкновенной силе ее характера.

После смерти твоего отца, я решила не связывать себя никакими узами, – продолжала княгиня. – Я – знаменитая Алькаризи, о которой ты, конечно, слышал. Мое имя пользовалось великой славой, и все поклонялись мне. Сэр Гюго Малинджер тоже предлагал мне выйти за него замуж. Я однажды спросила его: – «Есть ли на свете человек, готовый из любви ко мне исполнить мое желание?» Он отвечал: – «Чего вы желаете?» Я сказала: – «Возьмите моего ребенка, воспитайте его, как англичанина, и никогда не говорите ему об его родителях». Тебе тогда было два года, и ты сидел у него на коленях. Впоследствии я назначила сэра Гюго опекуном над твоим состоянием. Сделав это, я почувствовала себя счастливой, – я торжествовала. Мой отец холодно относился ко мне, потому что считал меня за ничто, а заботился только о своем будущем внуке. Ты должен был остаться таким же евреем, как он, ты должен был исполнить его задушевную идею. Но ты был мой сын, и пришла моя очередь исполнить мою волю. Я не хотела, чтобы ты был еврей. Я избавила себя от еврейского клейма, заставляющего всех отворачиваться от нас, как от прокаженных. От этого я избавила и тебя.

Она в изнеможении опустилась на подушки.

– Иосиф Каломин упрекал меня, что я сделала тебя гордым англичанином, с презрением отворачивающимся от евреев.

– Кто этот Иосиф Каломин? – спросил Деронда.

– Он был другом твоего отца; двадцать лет тому назад он вернулся из Малой Азии и, явившись ко мне, спросил, – где ты. Я отвечала, что ты умер. Если бы я этого не сказала, он принял бы на себя роль твоего отца и помешал бы мне сделать тебя англичанином. Он мне поверил и просил передать ему шкатулку, которую мой отец вручил мне и моему мужу для передачи старшему внуку. Я знала, что в этой шкатулке хранится его завет. Я передала ее Иосифу Каломину. Он ушел печальный, мрачный, сказав: «Если вы снова выйдете замуж, и у вас будет сын, то я передам ему шкатулку». Я молча кивнула головой, – тогда я не думала вторично выходить замуж. Но несколько месяцев тому назад Каломин увидел тебя во франкфуртской синагоге; он проследил тебя до отеля, в котором ты остановился, и узнал там твою фамилию. У него тотчас же явилось подозрение. Он разыскал меня в России, когда я была уже сильно больна. Он стал гневно упрекать меня в неисполнении завета отца, в лишении сына его наследия. Он обвинял меня в том, что я скрыла от тебя твое происхождение и воспитала тебя, как английского джентльмена. Вот письмо Иосифа Каломина, – добавила она, вынимая конверт из бумажника, – на имя банкирского дома в Майнце, где хранится шкатулка твоего деда. Если ты не найдешь там самого Каломина, то тебе передадут шкатулку по этому письму.

Деронда взял конверт, и она с усилием, но гораздо нежнее прежнего проговорила:

– Встань на колени и дай обнять тебя.

Он повиновался. Она взяла его голову обеими руками и поцеловала в лоб.

– Ты видишь, что у меня не осталось сил любить тебя, произнесла она шепотом, – но ты будешь счастлив и без меня.