— Джон! — завизжала Клер.
Это было последнее, что Себастьян слышал перед ударом.
* * *
Джону казалось, что кто-то изо всех сил колотит по его голове. Наконец боль заставила его очнуться в ледяном мраке. Его выбросило из машины в сугроб у дороги. Должно быть, он пролежал там некоторое время, так как светила луна и дождь прекратился. Джон сел в снегу и стиснул виски руками, но стук в голове не исчезал. Он с трудом поднялся. Все тело болело, но вроде бы ничего не было сломано.
«Мне повезло», — подумал Джон Себастьян.
Внезапно он вспомнил о Клер и с ужасом вгляделся в темноту.
Сначала Джон не мог ее найти. «Пирс» лежал на крыше, как мертвое животное, наполовину съехав с дороги. Он врезался в большое дерево и перевернулся. Багаж и покупки Клер рассыпались по дороге.
Потом Джон увидел жену.
Клер вывалилась из автомобиля, и он упал на нее, придавив левую ногу. Она громко стонала.
— Клер! — крикнул Джон, благодаря Небо.
Он заковылял к ней, стараясь не поскользнуться.
Клер была без сознания; на льду в том месте, где она ударилась затылком, темнело пятно крови. Себастьян ухватился за автомобиль, пытаясь поднять его, но матерчатый верх накрепко прилип ко льду. Его охватил гнев. Он напрягал силы, покуда материал не затрещал и не поддался, но не сумел одновременно поднять машину и вытащить из-под нее жену.
Охваченный паникой, Джон какое-то время смотрел на синеющее лицо Клер, потом пустился бегом по пустынной дороге. Один раз он поскользнулся, упал, но тут же поднялся и побежал дальше, несмотря на обжигающую боль в правом локте и бедре.
В нескольких футах вверх по дороге, словно по волшебству, возник украшенный снегом белый забор, за которым виднелись обледенелые деревья, а за ними маленький дом с освещенными окнами. У ограды стоял железный столб, на котором покачивалась вывеска с поблескивающими в лунном свете золотыми буквами.
Себастьян уставился на нее, тяжело дыша.
Вывеска гласила: «Корнелиус Ф. Холл, доктор медицины».
Великая радость охватила Джона. Он открыл калитку, спотыкаясь, добежал по дорожке к дому доктора и начал стучать в дверь.
* * *
— Боюсь, дело серьезнее, чем сломанная нога и рана на голове, мистер Себастьян, — сказал доктор Холл, медлительный человечек лет сорока с рыжими торчащими волосами и усталыми карими глазами. — Я сделал что смог, хотя еще не знаю степени сотрясения мозга. Но это не самое главное.
Джон Себастьян с трудом разбирал слова маленького доктора. Шум в висках превратился в рев, сквозь который с трудом пробивались звуки реального мира. Он едва помнил, как им удалось освободить Клер и принести ее в дом. Больше двух часов Джон просидел в холодной гостиной у камина с тлеющими дровами, пока доктор и его тонкогубая неразговорчивая жена — опытная медсестра, как заверил его доктор, — трудились над Клер за закрытой дверью. Чай, который принесла ему миссис Холл, остыл в его ледяных руках.
— Тогда что самое главное? — тупо спросил он. Доктор бросил на него резкий взгляд.
— Вы уверены, что с вами все в порядке, мистер Себастьян? Лучше я осмотрю вас сейчас, пока у меня есть возможность.
— Нет. Позаботьтесь о моей жене. Не стойте здесь, приятель! Что с ней такое?
— Травмы и шок спровоцировали преждевременные роды, мистер Себастьян. — Доктор Холл выглядел удрученным. — Миссис Холл все готовит. Если вы меня извините...
— Подождите, я не понял, — пробормотал издатель. Одна из нескольких репродукций Гибсона из журнала «Коллиерс» на стенах гостиной висела косо, и это отвлекало его. — Вы имеете в виду, что моя жена собирается рожать здесь?
— Да, мистер Себастьян.
— Но это невозможно! Она не должна...
Светлая кожа доктора Холла покраснела.
— Человек предполагает, а Бог располагает, сэр. Боюсь, у вас нет выбора.
— Я не могу этого допустить! — Кровь стучала в висках Себастьяна. — Ее лечащий врач в Рае... Где ваш телефон?
— У меня нет телефона, мистер Себастьян.
— Тогда автомобиль... сани... что-нибудь! Что вы за шарлатан! Я поеду за ее врачом!
— У меня нет автомобиля, сэр, а в санях треснул полоз, когда я сегодня возвращался от больного. Моя повозка в сарае, но по такому льду ни вы, ни лошадь не проедете и пятидесяти ярдов. — Голос доктора стал жестким. — Задерживая меня, вы с каждой минутой подвергаете все большей опасности жизнь вашей жены, мистер Себастьян. Конечно, решать вам, но советую не тянуть с этим слишком долго.
Себастьян опустился в моррисовское кресло[2]. Доктор Холл сердито смотрел на него. Таинственная дверь открылась, и миссис Холл позвала мужа.
Джон разглядел за дверью Клер, лежащую на кровати, как труп, но скулящую, как собака. Дверь закрылась снова.
— Решайте скорее, мистер Себастьян. Мне приступать или нет?
— Да, — пробормотал издатель. — Вы сделаете все возможное, доктор?
— Вы должны понимать, мистер Себастьян, что ваша жена в крайне серьезном состоянии.
— Понимаю. Ради бога, идите к ней!
Минуты казались веками.
Сначала Себастьян думал, что, если крики не прекратятся, его голова взорвется. Но когда крики смолкли, он стал молиться, чтобы они зазвучали вновь.
Мысли путались у него в голове. Джон видел все сквозь туманную пелену: поникший каучуконос, хромолитографию какого-то бородача над камином, дорожку с бахромой из шариков на пианино, стереоскоп с коробкой видов на столе, зеленые портьеры, скрывающие темную прихожую. Один раз он встал с кресла, чтобы поправить рамку с гибсоновской гравюрой, так как больше не мог видеть ее покосившейся. На стенах висели и другие гравюры — репродукции Фредерика Ремингтона, оранжевые сцены перестрелок на Диком Западе. Но, отвернувшись, Себастьян тут же позабыл, что они изображают.
Затем, словно видение, возник доктор Холл. Он вышел бесшумными шажками, потягивая чай и глядя на Себастьяна поверх ободка чашки. На его халате виднелись длинные красные полосы, как будто он в спешке вытирал о него руки.
Джон уставился на полосы как завороженный.
— У вас сын, сэр, — сообщил врач. — Родился в час ноль девять ночи. Поздравляю.
— В час ноль девять, — повторил Себастьян. — Какой сегодня день, доктор?
— Уже пятница, 6 января. — Доктор Холл говорил бодро, но его усталые карие глаза смотрели настороженно. — Ребенок весит очень мало, мистер Себастьян, по-моему, всего около четырех фунтов.
— Где находится этот дом? — пробормотал издатель.
— На окраине Маунт-Кидрона, неподалеку от Пелем-Мэнора. Четыре фунта не так уж плохо для родившегося преждевременно, и малыш крепок, как доллар. Как только все закончится, мистер Себастьян, я должен буду осмотреть вас.
— Маунт-Кидрон... — Себастьян оторвал взгляд от окровавленного халата. — А моя жена?
— При данных обстоятельствах я вынужден говорить откровенно. Состояние вашей жены критическое. Фактически... Но, сэр, я сделаю все, что могу.
— Да, — с трудом вымолвил Себастьян.
— Вам также следует знать, сэр, что она собирается родить еще одного ребенка.
— Что? — хрипло произнес издатель. — Что вы сказали?
— Понимаете, первые роды ослабили ее до крайней степени. Вторые... — Маленький доктор покачал головой — его рыжие волосы, казалось, вот-вот разлетятся во все стороны. — Лучше отдохните, пока я займусь вашей женой. Допейте чай.
— Но это убьет ее! — Себастьян поднялся, дернув воротник рубашки; казалось, он готов испепелить доктора взглядом.
— Будем надеяться, что нет, мистер Себастьян.
— Удалите ребенка! Пусть он умрет, только спасите ей жизнь!
— При состоянии вашей жены хирургическое вмешательство почти наверняка станет роковым. Кроме того, ребенок родится естественным путем.
— Я хочу видеть жену!
Доктор Холл устремил на Джона печальные карие глаза.
— Мистер Себастьян, она не хочет вас видеть.
И он снова удалился.
Себастьян упал в кресло, хватаясь за подлокотники и не чувствуя, что горячий чай проливается ему на ногу из чашки, которую врач сунул ему в руку.
Близнец...
Будь он проклят!
«Она не хочет вас видеть...»
Чашка выскользнула из руки Себастьяна и разбилась о выступ камина, выплеснув жидкость в огонь, который яростно зашипел.
Но Джон слышал только упреки совести. Он сидел, стиснув в отчаянии кулаки и сгорбившись под тяжестью своей вины.
* * *
Себастьян поднял голову.
— Ну? — резко осведомился он.
Бесполая невзрачная фигура миссис Холл оставалась у закрытой двери; ее тонкие губы были едва видны, а пальцы так крепко стискивали ручку голубой фарфоровой чашки, что казались совсем белыми.
Доктор Холл медленно подошел к человеку в кресле. Он снял халат, оставшись в рубашке с закатанными выше локтей рукавами. Его веснушчатые руки были сморщенными и побелевшими, как будто он долго мыл их, очищая от смерти.
