Дед мотнул головой и произнес одно лишь слово:
— Вон.
Тихо зашелестев юбками, женщины поспешили безмолвно удалиться. Моравик не двинулась с места, напыжившись для храбрости, как куропатка, но суровый взгляд голубых глаз на мгновение задержался на ней, и она последовала за остальными. Ее смелости хватило лишь на то, чтобы, проходя мимо мужчин, возмущенно фыркнуть. Глаза короля снова обратились ко мне.
— Бастард твоей сестры. Вот погляди, — пренебрежительно начал король. — Шесть лет недавно исполнилось. Вытянулся, как сорняк, а похож на нас не больше, чем можно ждать от дьяволова пащенка. Только посмотри на него! Глаза черные, волосы тоже, а хладного железа боится все равно что подменыш из полых холмов. Если мне скажут, что сам дьявол его породил, поверю всему, до единого слова!
Обернувшись к матери, мой дядя обронил лишь одно слово:
— Чей?
— Глупец, ты что, думаешь, мы ее не спрашивали? — ответил за нее дед. — Ее секли до тех пор, пока женщины не сказали, что у нее будет выкидыш, но все равно не выжали из нее ни слова. А может, мало мы ее секли, без этого отродья все б было лучше — а то старухи плетут какую-то чушь о дьяволах, которые приходят в темноте, чтобы возлечь с молодыми девами, но если посмотреть на этого выродка, то в их болтовню можно поверить.
Камлах смотрел на меня с высоты своих шести футов. Глаза у него были голубые и такие же ясные, как у моей матери, и румянец во всю щеку. На его сапогах из мягкой оленьей кожи желтыми комьями засохла грязь, а от него самого пахло потом и лошадьми. Он пришел взглянуть на меня, даже не удосужившись помыться и сменить одежду с дороги. Я помню, как он пристально смотрел на меня; мать молча стояла рядом, а дед хмурился из-под бровей и дыхание из его груди выходило учащенно и с хрипом — как это бывало всегда, когда он давал волю ярости.
— Подойди сюда, — сказал дядя.
Я сделал пять-шесть шагов. И, не осмеливаясь подойти ближе, остановился. С трех шагов дядя Камлах казался еще огромнее. Он возвышался надо мной, подпирая стропила потолка.
— Как тебя зовут?
— Мирддин Эмрис.
— Эмрис? Дитя света, принадлежащее богам?.. Едва ли такое имя пристало последышу демона.
Его мягкий тон меня ободрил.
— Еще меня зовут Мерлинус, — рискнул добавить я. — Так римляне называли сокола.
— Сокол! — рявкнул дед и презрительно фыркнул, вскинув руки так, что звякнули наручьи.
— Маленький, — попробовал оправдаться я и умолк под задумчивым взглядом дяди.
Он потер подбородок, а затем, приподняв брови, глянул на мою мать.
— Странное имя для ребенка из христианской семьи. Ниниана, может, это был римский демон?
— Возможно. Откуда мне знать? Было темно, — вздернула она подбородок.
Мне показалось, что на лице дяди мелькнула тень не то веселья, не то удивленья, но тут король яростно рубанул воздух рукой, словно мечом.
— Видишь? Все, чего от нее можно добиться, — лишь ложь, сказки о волшебстве и дерзость! Принимайся за работу, девка, и пусть твой ублюдок не попадается мне на глаза! Теперь, когда вернулся твой брат, мы найдем мужчину, который заберет вас обоих, чтобы вы не путались у нас под ногами! Камлах, я надеюсь, ты понял, почему тебе надо поскорей сыскать себе жену и произвести на свет сына, а то и двух, поскольку это все, что у меня осталось.
— Ну, я совсем не против, — непринужденно отозвался Камлах. На меня перестали обращать внимание. Они уходили, и никто меня не тронул. Я расцепил занемевшие пальцы и стал медленно, по полшага, отступать назад.
— Однако, господин, у тебя самого молодая королева, и, мне сказали, она в тягости.
— Это не имеет значения. Тебя надо женить, и как можно скорее. Я — старый человек, а времена теперь неспокойные. Что же до этого мальчишки, — я вновь замер, — забудь о нем. Кто бы ни породил его, если он не объявился за шесть лет, то нет причин полагать, что он сделает это сейчас. Да будь его отцом сам верховный король Вортигерн, и тот бы от него отказался. Кому нужен угрюмый сопляк, все время прячущийся по углам? С другими детьми и то не играет — боится, наверное. Он и собственной тени боится.
Король отвернулся. Поверх моей головы встретились взгляды Камлаха и матери. Они словно говорили друг с другом без слов. Затем Камлах снова посмотрел на меня и вдруг улыбнулся.
Я до сих пор помню, как осветился старинный покой, хотя солнце уже скрылось, а с ним ушло и его тепло. Скоро принесут свечи.
— Что ж, — заметил Камлах, — в конце концов, он всего лишь птенец сокола. Не будь так жесток к нему, господин. В свое время ты нагонял страх и не на таких храбрецов.
— Ты имеешь в виду себя? Ха!
— Уверяю тебя.
Уже стоя на пороге, король кинул на меня быстрый взгляд из-под сросшихся бровей, и, недовольно хмыкнув, перебросил через руку плащ.
— Хорошо-хорошо, пусть будет по-твоему. Клянусь ранами господними, я голоден. Время ужина давно миновало — но, надо думать, ты сперва захочешь помокнуть в бане, по этой твоей проклятой римской моде. Предупреждаю, топок с твоего отъезда никто не разжигал…
Еще не закончив своей речи, он резко повернулся, взмахнув синим плащом, и вышел прочь. У меня за спиной с облегчением вздохнула мать и села, прошелестев юбками. Дядя протянул мне руку:
— Пойдем, Мерлин, поговори со мной, пока я буду мыться в вашей холодной уэльсской воде. Принцам нужно хорошенько узнать друг друга.
Я словно прирос к месту. Молчание матери тяжелым плащом легло мне на плечи: она сидела неподвижно, затаив дыхание.
— Пойдем, — мягко повторил Камлах и снова улыбнулся мне.
Я подбежал к нему.
В тот вечер я забрался в подпол.
Здесь бывал только я один; в этом тайном убежище я скрывался от детей годами старше меня и играл в собственные свои одинокие игры. Мой дед был прав, говоря, что я прячусь по углам, но прятался я не из страха, хотя когда сыновьям его вассалов удавалось поймать меня, следуя его примеру (как обычно следуют примеру взрослых дети), они делали меня жертвой в своих жестоких военных играх. Правда и то, что поначалу туннели гипокауста, обветшалой и заброшенной отопительной системы римских времен, служили мне укрытием, тайником, в котором я мог скрыться, чтобы побыть наедине с собой. Но вскоре я уже находил удивительное удовольствие в исследовании огромного лабиринта темных, пахнущих землей камер и переходов, расположенных прямо под полами дворца.
В давно минувшие времена дворец моего деда был обширной виллой одного знатного римлянина, который приказал расчистить под пашни и пастбища земли на несколько миль вверх и вниз по реке. Господская половина виллы уцелела, хотя и она не избежала разрушительного воздействия времени и войн, а также по крайней мере одного пожара, уничтожившего половину главного здания и часть правого крыла. Старые пристройки для рабов остались почти нетронутыми, они с четырех сторон замыкали просторный внутренний двор, где трудились слуги и повара. Баня тоже сохранилась, хотя ее стены во многих местах были подлатаны новой более грубой кладкой, а крыша, там, где старая совсем прохудилась, была небрежно настлана соломой. На моей памяти огонь в топках не разводили ни разу, а воду для купания грели в котлах на кострах во внутреннем дворе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
