Комната, в которой я жил вместе с Моравик, была маленькой и темной и примыкала к помещеньям для слуг. Там всегда пахло стряпней с кухни, но мне это нравилось, так же как нравилась поросшая лишайниками груша, льнувшая к стене под окном, в ветвях которой пели летом по утрам звонкоголосые птицы. Моя кровать стояла под самым окном. Кровать была совсем простая, из положенных на две деревянные колоды досок; у нее не было никаких украшений, не было даже изголовья или изножья. Помню, как Моравик, думая, что я не слышу, ворчливо жаловалась другим слугам, что эта каморка — не самые подходящие покои для внука короля, но мне она говорила, что ей удобнее жить рядом с другими слугами. Я же и в самом деле не чувствовал никаких неудобств, поскольку она следила за тем, чтобы у меня был чистый сенник и шерстяное одеяло, ничуть не хуже того, которое покрывало кровать моей матери в большой комнате, рядом с покоями деда. Сама Моравик спала на тюфяке у двери, прямо на полу. Иногда она делила свою постель с огромным волкодавом, беспокойно ерзавшим у нее в ногах, чесавшимся и ловившим блох, а иногда с Сердиком — конюхом из саксов, которого когда-то, очень давно, захватили в плен во время одного из набегов захватчиков с Саксонского берега на Уэльс; Сердик решил обосноваться в Маридунуме, взяв в жены местную девушку. Год спустя жена его умерла в родах, и ее ребенок тоже, но сакс так и остался в усадьбе деда и был, по-видимому, вполне доволен своей жизнью и положеньем.
Однажды я спросил Моравик, которая вечно ворчала из-за вони и блох, почему она позволяет волкодаву спать в каморке. Не помню, что она мне ответила, но, хоть об этом не было сказано ни слова, я понял, что собаку пускают сюда для того, чтобы она лаем предупредила нас, если ночью кто-то попытается проникнуть в комнату. Сердик, разумеется, был не в счет: завидев его, пес не только не поднимал шума, а даже радостно стучал по полу хвостом и безропотно уступал ему место на тюфяке. До некоторой степени Сердик служил здесь ту же службу, что и пес, — помимо всего прочего. Моравик об этом никогда не заговаривала, поэтому я тоже молчал. Считается, что ребенок всегда спит крепким сном, но еще тогда, будучи совсем мал, я нередко просыпался среди ночи и лежал совершенно неподвижно, глядя за окно на звезды, поблескивающие в переплетенье ветвей груши, словно яркие серебристые рыбки, запутавшиеся в темной сети. То, что происходило между Моравик и Сердиком, не значило для меня ровным счетом ничего, разве что я сознавал, что конюх помогал охранять меня ночью так же, как кормилица стерегла меня днем.
Моя одежда хранилась в деревянном сундуке, стоявшем у стены. Сундук был очень старый, с филенками, расписанными сценами из жизни богов и богинь; думаю, его когда-то привезли из самого Рима. Сейчас рисунки затерлись, а краска была вся в трещинах и в патине и местами осыпалась, но на крышке еще можно было разглядеть смутные, словно тени, линии, складывавшиеся в сцену, что разыгрывалась будто в пещере: здесь были бык, мужчина с ножом и еще кто-то, державший в руке сноп колосьев, а в верхнем углу, почти совсем затертая, виднелась фигура, опиравшаяся на посох; вокруг ее головы простирались во все стороны лучи наподобие солнца. Изнутри сундук был обит кедром, и Моравик, сама стиравшая мне одежду, убирала ее в сундук, перекладывая сладко-пряными травами из сада.
В спешке отбросив крышку так резко, что та ударилась о стену, кормилица достала лучшую из двух моих приличных туник — зеленую с красной каймой, крикнула, чтобы ей принесли воды. Одна из служанок тут же прибежала с кувшином да еще получила нагоняй за то, что расплескала воду на пол.
Задыхаясь, снова явился тучный слуга, чтобы поторопить нас — за его усердие на него же и накричали, — но через мгновение меня уже волокли вдоль колоннады, а затем провели под большой аркой в главную часть дома.
Зал, в котором король принимал гостей, представлял собой длинную высокую комнату с полом, выложенным белыми и черными каменными плитами; в центре его помещалось мозаичное изображение бога, у ног которого присел леопард. Мозаику испещрили царапины и шрамы — слишком часто по ней волоком тащили тяжелую мебель, сделало свое дело и то, что по ней постоянно и безжалостно стучали тяжелые сандалии. Одна стена зала открывалась в колоннаду; в ближнем ко входу ее конце зимой прямо на плитах пола разводили костер, обложив кострище крупными булыжниками. Пол и стены вокруг этого варварского кострища почернели от копоти. В дальнем конце зала несколько ступеней вели к возвышению, на котором стоял большой трон моего деда, а рядом кресло поменьше — для его королевы.
Дед сидел на троне, по правую руку от него стоял Камлах, а слева сидела королева Олвена. Она была его третьей женой: годами моложе моей матери, темноволосая, молчаливая и довольно простодушная девушка с молочно-белой кожей и косами до колен, которая умела петь, словно птичка, и отлично вышивать, но более ничего. Мать, думаю, одновременно и любила, и презирала ее. В любом случае вопреки всем ожиданиям они вполне сносно ладили между собой, и я слышал, как Моравик говорила, что жизнь матери стала намного легче после того, как год назад умерла вторая жена короля Гвиннета. Не прошло и месяца после ее смерти, как место на супружеском ложе короля заняла Олвена. Даже если бы Олвена, сталкиваясь со мной, осыпала меня тумаками и насмешками, как это делала Гвиннета, я все равно, наверное, полюбил бы ее за пение, но она всегда была добра ко мне, хотя ее рассеянную безмятежность, казалось, ничто не в силах было поколебать. А когда король отсутствовал, новая королева учила меня музыке и позволяла играть на своей арфе до тех пор, пока я не научился сравнительно точно выводить мелодию. Она говорила, что у меня есть слух, но мы оба знали, что сказал бы король, узнай он о ее потворстве, поэтому держали ее доброту и наши уроки в тайне даже от моей матери.
Теперь она не замечала меня. Никто не обратил на меня внимания, за исключением моего кузена Диниаса, стоявшего на ступенях подле кресла Олвены. Диниас был незаконнорожденным сыном моего деда от рабыни-наложницы. Это был крупный мальчик семи лет с волосами, такими же рыжими, как у его отца, и с таким же вспыльчивым нравом. Он был довольно силен и совершенно бесстрашен и пользовался благосклонностью короля с того дня, когда в возрасте пяти лет без разрешения оседлал одного из коней своего отца — горячего гнедого трехлетку, который пронес его через весь город и сбросил, ударившись грудью об ограду. Король собственноручно выпорол Диниаса, а потом наградил кинжалом с позолоченной рукоятью. С тех пор Диниас претендовал на титул принца — по крайней мере среди остальных детей во дворце — и относился к другому бастарду, то есть ко мне, с полным презрением. Сейчас он смотрел на меня ничего не выражавшими глазами, но его левая рука — та, которую не мог видеть король — сделала оскорбительный жест, а потом безмолвно и выразительно рубанула вниз.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
