– А если отвяжешься от меня, дашь мне время и возможность, получишь не только фамилии – ты получишь иностранные связи, ты получишь шпионскую сеть, ты получишь заговор против самого себя. Все будет на столе.
– Торгуешься? – Хрущев вытащил гребешок – маленький, пластмассовый, дешевый – и стал нервно причесывать лысину. – Не выйдет. Ты мертвец!
– Не надо было звать меня, – сказал Берия.
Хрущев засунул гребешок в верхний карман пиджака, будто успокоился, причесавшись.
– Все же скажи фамилии, – сказал он спокойнее, ровнее.
– Близкие к тебе люди, Никита Сергеевич.
Тон был правильным. И даже сочетание второго лица с отчеством.
– Фамилии!
– Мне нужно будет немного, – сказал Берия. – Мне нужно будет... можно я сяду?
– Ноги дрожать устали?
– А тебя, Никита Сергеевич, приговаривали к смерти?
– Думаю, если бы не Хозяин, ты бы меня давно убрал.
– Были на тебя материалы, – признался Берия с товарищеской искренностью. – Серьезные материалы.
– Какие же?
– О репрессиях на Украине, о процессах в Москве, твое письмо Хозяину по Бухарину...
– Стой!
«Дурак я, старый дурак, – подумал Берия. – Об этом говорить нельзя! Неужели я все погубил? Именно сейчас, когда блеснула надежда?»
Хрущев молчал.
– Ты боишься, сволочь, – сказал он наконец.
Берия сдержался от естественного и правдивого ответа: «И ты ненамного лучше меня, Никита».
Вместо этого он произнес:
– Я не дал хода делу.
– А кто тебя просил об этом?
– Многие просили. Включая Хозяина.
– И что же тебя остановило?
– Сегодняшний день. Я допускал, что он может прийти. И тогда ты мне будешь нужен как друг. А не как злобный враг.
– Мудришь и крутишь. Ты не выносил соперников.
И опять Берия подавил в себе фразу: «Ты мне не соперник».
Тем более что фраза в конечном счете прозвучала бы глупо – приговоренный к смерти не критикует своего палача.
– Я все документы уничтожил. Почти все...
– И про других документы уничтожил?
Идет торговля. Ну что ж, украинский куркуль, выстоишь ли ты против мингрельского рыцаря?
– Теперь уже все равно, – вздохнул Лаврентий Павлович.
– Почему все равно? Для партии это не все равно.
– Я – человек конченый, я разоружился перед партией, но партия меня отвергла, Никита Сергеевич, ты же знаешь.
– Сам виноват. Значит, не разоружился.
«Каждая минута, – говорил себе Лаврентий Павлович, – каждая секунда разговора увеличивает мои шансы». Он знал этот закон: если разбойник с тобой разговаривает, а не стреляет сразу, дай ему говорить.
– Послушай, Никита Сергеевич, – сказал Лаврентий Павлович, стараясь отыскать нужный тон – не наглый, не просящий. Тон собеседника. Не то чтобы совсем равного – это может рассердить, но и не униженно просящего. – Ты лучше всех знаешь, что мое положение в Политбюро позволяло мне узнавать о некоторых событиях раньше, чем их участники.
Никита не улыбнулся. Но и не оборвал его.
– Кое-что я прятал в сейфе, кое-что докладывал Иосифу Виссарионовичу. Но были такие вещи, которые я мог докладывать только сюда. – Он постучал себя по виску костяшками пальцев.
– Значит, мы правильно сделали, – вдруг заговорил Хрущев, – что тебя уничтожили. Пока ты живой, от тебя всегда может исходить клевета, яд, вонючая каша.
– Ну уж вонючая каша! – Слово было противно Лаврентию Павловичу. Оно звучало плохо и несправедливо. – Зачем словами бросаться? Мы взрослые люди, руководители великой державы...
– Помолчи, – оборвал его Хрущев.
«Я совершил ошибку? Я не так сказал? Но в чем? В чем моя ошибка?»
Он даже не удержался, обернулся, кинул взгляд на закрытую дверь.
Никита хмыкнул. Он почувствовал страх Берии, и страх ему был приятен.
Хрущев рассердился на самом деле из-за того, что сообразил, как неправильно ведет себя: дал уцепиться Берии за кончик веревочки, и тот, придя сюда как приговоренный, через десять минут посмел назвать себя руководителем державы. И Хрущев понял, что никогда, ни при каких обстоятельствах не выпустит Берию на свободу, не оставит в живых. На свободе он обязательно отыщет способ отомстить... одному из них на свете не жить.
Но это не означает, что не следует выжать из Лаврентия все, до последней капли. До этой минуты Лаврентий давал показания на гласном суде, где имел возможность и желание, даже под угрозой смерти, таить важные и, может, решающие для СССР факты. Надо это изменить.
– Лаврентий Павлович, – сказал Хрущев, – ты приговорен к смерти, я ничего не могу тебе обещать. Уж очень велики твои преступления перед партией и народом. Но я полагаю, что тебя еще рано казнить. Ты еще можешь пригодиться партии.
Никита Сергеевич сделал паузу, и Берия нарушил ее:
– Я готов выполнить любое задание партии.
– Да помолчи ты, не во вражеский тыл с бомбой посылаем. Задание твое – остаться в этом подвале.
– Зачем?
– Чтобы окончательно разоружиться... Потому что сейчас ты даже смерти недостоин.
– Я готов, – поспешил сказать Берия.
– Мне интересно узнать, – Хрущев проговорился, нарушив правило – говорить только от имени партии, – в какие отношения вступали за спиной у партии некоторые члены Политбюро, какой заговор они готовили... если, конечно, они готовили какой-нибудь заговор.
– Кого именно ты имеешь в виду, Никита Сергеевич?
– А ты подумай, кто замышлял, кто устраивал заговоры, ты скажи всю правду партии. И если в наших рядах есть невиновные, то на них не следует напраслину возводить. Ни в коем случае. Меня интересует только объективная информация. Мы, как ты знаешь, решили восстановить ленинские нормы партийной и общественной жизни.
– Я сам настаивал...
– Помолчи. И поэтому совершенно недопустимы наговоры на верных сынов и дочерей нашей партии. За это мы будем беспощадно карать, товарищ Берия.
Что за оговорка!
– Но если вы знаете нечто важное, государственно важное, то придется вам об этом рассказать. Понял?
Хрущев поглядел в глаза Берии – получилось неубедительно: Хрущеву не удалось вогнать себя в истинно гневное состояние.
– Как конкретно, понимаешь... это делать будем? – спросил Берия.
– Конкретно – сядешь и напишешь. И не то, что в бумаженциях, – это мы уже изучили. Конкретно, по именам, никого не жалей. И если знаешь что обо мне – пиши, говори, невзирая, понимаешь?
– А мне бумаги не дают, – сказал Берия. Это был не самый умный ответ, даже глупый, но Хрущеву он понравился.
– Значит, так, – сказал он. – Ты расстрелян, Лаврентий Павлович. Казнен по приговору суда.
Хрущев посмотрел на большие наручные часы.
– Полчаса назад расстрелян. Труп твой, как понимаешь, кинули собакам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
