Он закутался в одеяло и сидел нахохлившись, порой мелко дрожа, порой забываясь в дреме – спасительный сон старался помочь Лаврентию Павловичу, но был хлипок и рвался, как ветхая марля.
Он не знал, сколько прошло времени и идет ли оно вообще.
Потом пришел капитан, утренний, Коля.
Он принес суп и хлеб. И кружку чая.
– Это обед? – спросил Берия.
– Считайте, ужин. – В капитане не было жестокости. – Я сменяюсь. А вы поспите.
– Вряд ли я высплюсь как следует.
– До утра времени много. Так и с ума сойти можно, – сказал капитан.
– Я был бы рад.
– Ну это вы зря, – сказал капитан. – Надо держаться.
– Сколько до Нового года? – спросил Берия.
– Думаю, успею до дому доехать. Мне на трамвае.
Берия вдруг подумал: «Сейчас я его задушу, переоденусь в его мундир и приеду к нему домой...»
Может, он даже совершил какое-нибудь движение, потому что капитан отпрянул к двери. Взгляд его стал испуганным.
– Вы что? – спросил он из спасительного дверного проема.
– Скажи, сколько сейчас времени, – попросил Берия.
Капитан посмотрел на часы.
– Двадцать один двадцать, – сказал он.
– А когда... за мной придут?
– Назначено на пять ноль-ноль. Но могут проспать. Вы же знаете, что у нас порядка нет.
– При мне порядок был, – жестко ответил Лаврентий Павлович. – Иди.
– С наступающим, – сказал капитан.
Берия не ответил. Он сидел с ногами на койке и не смотрел на капитана. Он и не слышал его.
Капитан ушел, а Берия думал.
Он думал о том, как бы ему не умереть. Он не может умереть. Он слишком много знает о смерти, слишком много видел смертей – ему туда нельзя.
Он был неподвижен.
Полковник, который не пошел встречать Новый год – такой был приказ сверху, и за это ненавидел смертника, – выпивал вместе со своим замполитом в кабинете. Он раза два поднимался, подходил к камере Берии, заглядывал в «глазок». Тот сидел неподвижно, как какой-то абрек на молитве. Глаза у него были закрыты. Может, молился?
Полковник уходил к себе.
А Лаврентий вдруг понял – он с ними не останется!
Он не останется с ними в будущем году, он не будет здесь завтра на рассвете. Он уйдет: он не знал, как уйдет, но главное было – не пропустить момент Нового года – единственный момент, когда можно вырваться из этой жизни.
Его слух приобрел невероятную силу и тонкость.
Он даже различал голос диктора, он даже услышал, как начали бить часы...
«Они не убьют меня...»
Нелепая, а может, и понятная мысль пришла в голову полковника, когда они с замполитом подняли по чарке за здоровье, за родных, за народ.
Он налил в стакан водки и сказал:
– Отнесем ему?
– Ох, рискуешь, Тимофеевич, – сказал замполит.
– Настучишь на меня?
– Нет, Тимофеевич, но с тобой туда не пойду. И знать не хочу, куда ты со стаканом пошел.
– Твое дело партийное, – сказал полковник, положил поверх стакана толстый шмат сала и пошел по коридору к единственной камере в этом каземате.
Возле двери сидел на корточках сержант – из внутренней стражи. Он вскочил.
– Сиди, – сказал ему полковник. – Сейчас я пришлю тебе смену. Утро скоро начнется. Исполнителя привезут.
Сержант слушал молча.
– Посмотри, – сказал полковник.
Сержант заглянул в «глазок».
Потом выпрямился и сказал:
– Но там тихо было, я как раз перед боем курантов заглядывал.
– Что, мать твою? – Полковник сразу понял, что случилось страшное.
Сержант открыл засов.
Полковник ворвался внутрь.
Камера была пуста.
Он кинул стакан и разбил его об пол и тут же пожалел, что разбил, – надо было выпить.
Потом это спасло его, говорят, от расстрела, потому что следствие не нашло опьянения.
Камера была пуста.
Выйти Берии было некуда, но он вышел. Такова самая большая тайна.
* * *
Все равно его собирались расстрелять на рассвете 1 января 1954 года. А объявили об этом уже несколько месяцев назад.
И никто не стал разбираться.
Когда у нас отправляют в никуда политического деятеля, о нем принято забывать. Попросите перечислить наших президентов, нет, не мальчишку с улицы, а любого доктора наук. Многие из них вспомнят Шверника или Подгорного? Их и через неделю после падения или отставки никто в лица не знал, хотя еще недавно любовались большими портретами во время праздничных демонстраций.
А уж если кого расстреляли, то забыть его – дело чести, доблести и геройства. Ну и конечно, самосохранения.
Кто такой Берия? Не слышал такой фамилии-мамилии! Мало ли какие авантюристы продавались царской охранке или немецкой разведке? Мы-то никому не продавались. Нас никто и не предлагал купить!
Исчез Берия из камеры – и исчез.
Мог бы так же исчезнуть в каком-нибудь другом месте.
Некоторое время беспокоился один человек – Хрущев. Он-то знал, что Берию не расстреляли. Потому опасался, а вдруг Лаврентий Павлович объявится в каком-нибудь неподходящем месте?
Но потом, по прошествии лет, перестал бояться.
Забыл о таком человеке и его странной судьбе.
Мне как-то пришлось попасть в дом, где сохранилось несколько папок и коробок с остатками «дела Берии». Там были свалены в кучу конверты с фотографиями сексуальных партнерш Лаврентия Павловича с заметками полковника Саркисова на обратной стороне, какого числа данная гражданка вступила в половую связь с гражданином Берией и сколько раз в этой связи состояла. Там лежат разорванные пачки от папирос «Север». На обороте – записки Берии прокурору Руденко с просьбой вмешаться и восстановить справедливость. Там много семейных фотографий – Лаврентий с женой и соратником Шарией на пляже, там сложены пачками семейные телеграммы, паспорта и дипломы. Страннейший набор вещей и документов, не уместившихся в обвинительном заключении и недостойных попасть в архив. Хотя порой там встречались бумаги иного звучания. К примеру, письмо Берии Кобулову с просьбой расстрелять к утру следующих граждан...
Глава 2
Лаврентий Берия
Берия потерял сознание. От страха и внутреннего сопротивления тому, что с ним вскоре случится.
Это он понял, когда очнулся.
Потому что был жив.
Но сколько прошло времени после яростного припадка отрицания действительности, он не понял.
Потому что было совершенно темно.
Видно, в камере перегорела лампочка.
Здесь всегда было тихо, до отвращения тихо, – подземная тюрьма! Но сейчас тишина даже давила на уши, такой абсолютной она оказалась.
Сколько времени он был без сознания?
Берия пошарил руками вокруг себя, рядом валялось смятое одеяло. Кровать была холодной. Но в самой камере – не то чтобы совсем холодно и даже не зябко, а подвально. Бывает же в подвале не очень холодно. Но воздух там особенный.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
