соединила широкая белая лента, расшитая символами плодородия, долголетия и стихийными знаками. В руке жрицы возник узкий кинжал. Её шёпот разнёсся по всему залу, заставляя дрожать занавеси и гобелены. Два коротких движения, и на повязке проступили тёмно-красные пятна.
— Согласны ли вы объединить свои души в жизни и в посмертии, дети мои?
Фарон отчётливо видел, как вокруг жрицы колеблется от истекающей силы воздух. Сейчас её голосом говорила сама богиня.
— Согласны!
— С сего мига нарекаю вас мужем и женой.
Повязка вспыхнула и исчезла, оставив на запястьях брачные узоры, подобные татуировкам, только цвет их был тёмно-зелёный. Союз был подтверждён особым обрядом Тэры. Низа приподняла брови:
— Ничего себе!
Фарон согласно хмыкнул. Такой ход обряда подразумевал, что Тэра лично будет присматривать за браком, и его очень редко проводили — кому охота жить под пристальным вниманием богини? Но по какой-то причине на это решились. Должно быть, очень весомой.
Глава 1
Сидеть в длинном доме клана и выслушивать очередную тяжбу было занудно, но необходимо. Раз в пятнадцать дней, после полудня, в главное поселение приходили жалобщики, спорщики, не договорившиеся между собой сами, а также прочий люд, в основном что-то желающий и изредка — предлагавший. Очередное судилище шло к концу. Халлек незаметно вздохнул, стараясь не упустить действительно важные подробности в обстоятельном и запутанном, как тропическая змея, повествовании.
Вот где пастух с отдалённого хутора, с самого края клановых земель, научился так витиевато складывать разговор? Общаясь с овцами? А поди ж ты! Теперь понятно, почему Хугинсон, законоговоритель клана, назначил этого жалобщика последним. Иначе мозги встали бы наперекосяк в самом начале слушаний.
— …и тогда я говорю ему: «Возвращай моих баранов»! А он послал меня неназываемыми словами в такое место, что туда йотун за год не дойдёт. Разреши наш спор, вождь!
Халлек хмыкнул. Его самого однажды так послали, что он именно там и оказался. На самом деле, при кажущейся простоте тяжбы, повернуть её можно было двояко. Если баранов нельзя вернуть в живом виде, что скорее всего, то присудить виру в пользу хуторянина, и вся недолга. Однако вор, если верить пастуху, использовал особые хулительные речи. Сам он зарубил бы такого невежду на месте.
— Вора доставили? — спросил Халлек у дружинников, которые всегда присутствовали на подобных разбирательствах. Мало ли кому что в голову стукнет?
— Да, но он упорствует и утверждает, что не крал его баранов, — покачал головой старшина сегодняшнего наряда. — Привести?
— Веди, посмотрим.
Обвиняемый был связан и вид имел помятый. Волосы всклокочены, под левым глазом синяк с затёсами от боевой клёпаной перчатки. Халлек внимательно рассмотрел его, отмечая мелочи, которые любому нордхеймцу говорили больше, чем самая подробная опись примет.
А ворюга-то не наш, хотя умело рядится, — подумал он.
— Назовись людям, кто таков.
— Агмундом называют меня, вождь.
— Правду ли говорит Бергстейн, что ты украл у него скот?
— Нет, он ошибается. Я не крал скот вашего клана.
Халлек сощурился. На его первом общественном судилище никак нельзя было дать маху. Всё-таки лжецом Агмунд не назвал.
— Правду ли говорит Бергстейн, что ты обратил к нему непроизносимые речи?
— Правду.
Собравшийся в длинном доме люд зашелестел разговорами. Вот так с ходу признать один из худших общественных проступков требовало немалой смелости.
— Бергйстен, почему ты решил, что именно этот человек угнал баранов?
— Я застал его у Лосиного ручья. Он гнал перед собой одиннадцать баранов с нашими метками, и гнал в сторону Заставы Хафлиди.
— Так ли это? — Халлек перевёл взгляд на Агмунда.
— Всё верно, вождь. Я действительно гнал баранов вдоль ручья, в том месте, где ваши земли граничат с нашими. Но я не крал их. Они отбились от отары, их кто-то сильно напугал.
— Враньё! — вскинулся Бергстейн, — некому их тут пугать. У меня на хуторе лучшие овчарки на сотню миль кругом!
— Тихо! — Халлек поднял руку, — Агмунд, почему ты решил, что скот был напуган?
— В краю, где я родился, я был знахарем. Лечил домашнюю скотину. Умею различать поведение.
Всё верно, значит. Пришлый он, не обжился толком, хотя ещё год-другой, и от природного будет не отличить, — хмыкнул про себя Халлек.
— Разберёмся. Ты знаешь, что положено по нашим законам за такие слова, которые ты наговорил Бергстейну?
— Знаю, — приёмыш пожал плечами, — вира, поединок либо испытание.
— Что ты выбираешь? Учти, что отказаться от компенсации — Халлек намеренно ввернул заумное понятие из словарного запаса Весталии и не ошибся, заметив, как дрогнул взгляд Агмунда, — ты не можешь. Тебя казнят и закопают в полосе прилива.
— Пусть будет испытание. Денег на виру у меня не хватит, а воин я так себе.
По длинному дому вновь прокатился шелест и шёпот. Как бы там ни было, а отваги Агмунду явно не занимать — испытание проводилось раскалённым слитком железа. Причём он должен был пройти его первым.
В зал принесли жаровню с мехами. На подёрнувшиеся вишнёвым угли лёг железный брусок. Бергстейн, как обвинитель, встал к коромыслу и принялся качать воздух. Вскоре слиток побагровел, потом засветился алым и, наконец, достиг равномерного сливочно-жёлтого оттенка. Фриз Хугинсон взял клещи и положил раскалённый металл на бестрепено протянутую руку Агмунда. Слегка потянуло палёным, но на лице обвиняемого не дрогнул ни один мускул. И не было шипения горящей плоти. Все притихли, наблюдая, как законоговоритель отсчитывает время испытания ударами посоха.
Как только подток в десятый раз коснулся досок пола, Агмунд уронил слиток, показывая слегка покрасневшую правую ладонь.
— Оправдан! — объявил Халлек. — Бергстейн, ты должен принять этот приговор, и признать, что слова, обращённые к тебе, были сказаны неправедно, но не в обиду, а сгоряча.
Хуторянин покосился на Агмунда, шумно втянул воздух носом и выдохнул:
— Признаю.
— Оба за мной, есть разговор. Суд окончен! — Халлек встал с трона и направился к выходу.
Обитал он в новом просторном доме, построенном сразу после тинга. Для таких дел в клане всегда имелся запас сухого дерева, тёсаного камня и других материалов. Сам участвуя в строительстве, он добавил подсмотренное в других землях, в итоге жильё получилось просторнее и уютнее. Старейшины посудачили-посудачили, да и стали засиживаться в гостях почаще, греясь у большой белёной печи.
Усадив недавних спорщиков за стол, Халлек выставил бутылку южного вина, сыр, ветчину, несколько ломтей свежего хлеба.
— А теперь выкладывай, Агмунд, что спугнуло овец Бергстейна. Я знаю, что Лосиный ручей делает там поворот и уходит от заставы снова в наши земли. Так что ты действительно мог гнать их не к своим, а обратно — это сейчас не так важно.
