Читаем без скачивания Отказываемся ли мы от наследства - Г. Лелевич

X. Ключ к загадке, Плеханов и наши вольтерчики

У наивного читателя может возникнуть недоуменный вопрос, каким образом хорошие коммунисты могут оказаться проводниками буржуазных идей, хотя бы в одной области. Вопрос этот действительно наивен. Идеология класса вовсе не рождается в готовом виде подобно тому, как Афина-Паллада родилась в полном вооружении из головы Зевса. Процесс формирования основных положений идеологии класса и применения этих положений к разнообразным областям духовной культуры — процесс длительный, тяжелый, развивающийся в неразрывной связи с общими потребностями развертывающейся классовой борьбы. Завоевание различных областей идеологии происходит разновременно. В результате, часто весьма активные борцы нового класса, последовательно стоящие на его точке зрения в вопросах экономики и политики, остаются во власти чуждых старых представлений в вопросах более сложного идеологического порядка.

Подобные противоречия имели место и в эпохи общественных сдвигов в прошлом. Так Плеханов в своей статье «Французская драматическая литература и французская живопись XVIII века с точки зрения социологии» пишет: «Сам Вольтер, который в своей литературной деятельности являлся глашатаем нового времени, враждебного „старому порядку“, и который дал многим своим трагедиям „философское“ содержание, заплатил огромную дань эстетическим понятиям аристократического общества. Шекспир казался ему гениальным, но грубым варваром» («Искусство», стр. 106). И тут же в примечании Плеханов отмечает интереснейший факт: «Заметим мимоходом, что именно эта сторона взглядов Вольтера отталкивала от него Лессинга, который был последовательным идеологом германского бюргерства». В настоящий момент, когда идеологический фронт приобрел огромное значение, такие «вольтеровские» уклоны чрезвычайно вредны.

XI. Вторая половина вопроса

Но оставим наших вольтеров и вольтерчиков и вернемся к формулировке отношения к старой литературе, данной выше. Мы сформулировали ответ на первую половину Арватовского вопроса, но нам предстоит еще ответить на вторую половину, — «из каких художественных форм и направлений должен исходить революционный пролетарский художник».

В самом деле, признав необходимость для рабочего класса строительства своей новой литературы с новыми содержанием и формой, мы тем самым еще далеко не разрешили вопроса о методах строительства этой литературы. На этот последний вопрос даются различные ответы.

XII. «Голые люди на голой земле»

Одни утверждают, что пролетариат совершенно не должен пользоваться выработанными старой литературой формами.

Арватов, отвечая сам на свой вопрос, дает следующую формулировку: «Класс органического строительства и революционного разрыва с прошлым — пролетариат не может и не будет реставрировать художественные формы, служившие организационными орудиями изжитых исторически социальных систем» («Леф», N 3, стр. 78). Тов. Арватов имеет достойного предшественника в лице андреевского Саввы, который мечтал о «голом человеке на голой земле». Эта позиция так же близка к марксизму, как тирады Саввы — к коммунистической агитации. Ликвидация культурного наследства никогда не производилась путем простого и моментального помещения «наследства» на пыльные полки архива. Вспомним прекрасные слова тов. Ленина на 3-ем Всероссийском съезде Р. К. С. М.: «Без ясного понимания того, что только точным знанием культуры, созданной всем развитием человечества, только переработкой ее (Курсив мой. Г. Л.) можно строить пролетарскую культуру — без такого понимания нам этой задачи не разрешить» («Собрание сочинений», том XVII, стр. 317).

Не разыгрывать какого-то Ивана Непомнящего, не высасывать из пальца, не брать с потолка новую форму, а вырабатывать ее, опираясь на весь опыт мировой литературы, должен пролетариат.

XIII. Наш ответ

Но ведь выше мы установили, что проповедь механического применения приемов старой литературы насквозь эклектична и вредна. Метафизик, привыкший мыслить по формуле — «да — да, нет — нет», подумает, что мы находимся в тупике: ни разрыва со старым, ни его использования! И как всегда, там, где метафизик попадает в тупик, не менее безысходный, чем вересаевский, — диалектик найдет выход. Параграф 13 идеологической и художественной платформы группы пролетарских писателей «Октябрь» дает формулировку, одинаково свободную и от литературного меньшевизма Воронского, и от «левого ребячества» Арватова: «Задачей группы является не культивирование форм, существующих в буржуазной литературе или эклектически привнесенных оттуда в пролетарскую, а разработка и выявление новых принципов и типов формы путем практического овладения старыми литературными формами и преобразования их новым классово-пролетарским содержанием, а также путем критического осмысливания богатого опыта прошлого и произведений пролетарской литературы, в результате чего должна создаться новая синтетическая форма пролетарской литературы» («На Посту», N 1, стр. 196).

Действительно, все существующие литературные формы возникли, как метод передачи содержания, отвечающего идеологии того или иного класса той или иной эпохи. Все они имеют социальные корни, глубоко отличные от социальных корней поэзии рабочего класса. Поэтому ни одна из них не является формой, пригодной для пролетарской литературы. Это относится в равной степени и к форме поэм Гомера, и к форме новелл Боккаччио, и к форме стихов Маяковского. Но и та, и другая, и третья могут понадобиться пролетарскому писателю, как исходная точка для выработки формальных приемов, соответствующих содержанию произведения. «Разнообразие форм классовой борьбы в переходный период требует от пролетарского писателя разработки самых различных тем, что ставит его перед необходимостью всестороннего использования художественных форм и приемов прозы и поэзии, созданных предыдущей историей литературы» (11 платформы «Октября», там же, стр. 195–196).

Этот путь диалектического преодоления старой формы новым содержанием был намечен, — правда, не так отчетливо — еще покойным Федором Калининым, который в статье «По поводу литературной формы» писал такие строки: «Понятый и прочувствованный смысл содержания вынудит, в силу своей внутренней логики, искать такую комбинацию форм, которая с наибольшей силой и яркостью его выражает. Правда, этот путь сознательных и упорных поисков формы через содержание (курсив автора) труден, но он единственно верный для выявления своего лица» («Памяти Ф. И. Калинина», изд. Петр. Пролеткульта, 1920 г., стр. 104–105). Поэтому напрасно Арватов хихикает над декларацией пролетарских писателей Москвы, опубликованной в марте 1921 года и утверждавшей: «Наш лозунг — изучение и преодоление всех предшествующих нам художественных школ для новых достижений и для создания искусства, отвечающего идеалам коммунистического общества» («Кузница», N 7, стр. 2).

XIV. Что ближе?

Возникает вопрос, имеются ли в старой литературе формы, которые могут служить для пролетарских писателей отправным пунктом чаще других. С двух сторон раздаются не столь обоснованные, сколь претенциозные советы: одни (в том числе тов. Луначарский) советуют «учиться» у старых писателей времен исторического подъема их классов, другие устами тов. Арватова рекомендуют «до конца вытравить фетишистический культ художественного прошлого и опереться на передовой опыт современности». Можно ли согласиться с какой-либо из этих точек зрения?

Доля правды (только доля, ибо вообще неправильна мысль о механическом использовании какой бы то ни было старой формы) есть в первом утверждении. В самом деле, что подразумевает Арватов под «передовым опытом современности»? Футуризм и ему подобные «новые слова» литературы. Но ведь футуризм является заключительным аккордом того искусства, которое, по выражению Плеханова, «характеризует собою упадок целой системы общественных отношений и потому очень удачно называется декадентским» («Искусство», стр. 175). Здоровое целостное мировосприятие рабочего класса не может быть уложено на Прокрустово ложе литературных форм потерявшей почву под ногами интеллигенции, ушедшей от социальной борьбы в «блистайность над глиором» и выделывающей диковинные сальто-мортале на потеху ревущей аудитории Политехнического музея.

У того же Плеханова имеется блестящая характеристика эволюции буржуазного искусства. Эта характеристика несколько длинна, но она настолько поучительна, что я не могу отказать себе в удовольствии привести ее: «Когда буржуазия только еще добивалась своего освобождения от ига светской и духовной аристократии, т. е., когда она сама была революционным классом, тогда она вела за собой всю трудящуюся массу, составлявшую вместе с нею одно „третье“ сословие. И тогда передовые идеологи буржуазии были также и передовыми идеологами „всей нации за исключением привилегированных“. Другими словами, тогда были сравнительно очень широки пределы того общения между людьми, средством которого служили произведения художников, стоявших на буржуазной точке зрения. Но когда интересы буржуазии перестали быть интересами всей трудящейся массы, а особенно, когда они пришли во враждебное столкновение с интересами пролетариата, — тогда очень сузились пределы этого общения. Если Рескин говорил, что скряга не может петь о потерянных им деньгах, то теперь наступило такое время, когда настроение буржуазии стало приближаться к настроению скряги, оплакивающего свои сокровища.