— И эта моклая икона по-прежнему там, в Софийском соборе? — косноязычно спросила Чуб. Землепотрясная так вдохновилась рассказом, что даже забыла прожевать свой оладушек.
— Нет, — печально вздохнула Маша, — пропала во Вторую мировую войну. А в 1973 году нашлась, но уже в Нью-Йорке, в Бруклине, в православном храме Пресвятой Троицы. Когда большевики начали взрывать церкви, чудотворный образ спрятали добрые люди, а в войну один из священников-хранителей вывез ее в Америку…
— Здрасьте, приехали!
Даша решительно проглотила остатки еды, округлила глаза и объявила:
— Мне это как-то абсолютно не нравится! Если он хранил ее все эти годы, то должен обратно вернуть. А если не возвращает, значит, уже не хранил, а упер. Разве она по закону не наша? Разве нельзя ее как-то забрать? Слушайте, а давайте этим займемся… Если че, колданем и вернем! Тем более что у нас сейчас отпуск.
— Что-что? — сбилась Маша. — Какой отпуск? Откуда?
— Собственно, это мы и хотели с тобой обсудить, — сказала Катерина. — Вчера на нашем с Дашей дежурстве Киев показал нам не слишком понятное видение. Труханов остров, пляж, воду, песок. Я считаю, это — очередное задание. А Даша уверена…
— Ежу понятно, Город сказал: «Отдыхайте!». Но неподалеку, не выезжая из Города. Черт, — озадачилась Чуб. — Как же нам тогда в Бруклин слетать, стырить икону? В смысле не стырить — вернуть по-хорошему. Ну, а если не выйдет…
— Что ты об этом думаешь, Маша? — спросила Дображанская.
— О предложении выкрасть икону? — уточнила студентка.
— Нет, о нашем задании.
— Думаю, — сказала Маша, — выяснить, кто из вас прав, можно лишь опытным путем. Давайте просто сходим на пляж и посмотрим…
— Судя по расположению солнца в видении, — припомнила Катя, — мы должны быть там примерно в двенадцать дня. Встретимся за час у моста.
— Только, пожалуйста, Кать, — вскинулась Чуб, — сними с рук свои музейные цацки. Ты ж будешь в них на пляже как новогодняя елка в июне. А мы с Машей будем как две дуры, которые пришли на пляж с елкой. Да, и не забудьте еду!.. Давайте устроим пикник! Я возьму лук и картошку…
* * *
…картошка, лук, сало, огурцы, помидоры, вино в плетеной бутылке, в общем, все-все, что взяла Даша Чуб, пришлось двум Киевицам по нраву. За исключением одного прихваченного ею громоздкого предмета — помянутого выше мажора, которого спорщица зачем-то притащила с собой.
Презентованный «сын миллионера и стервы» показался Маше обычным парнем среднего роста, приятной наружности, в столь же обычных джинсах, футболке, бейсболке. Разве что взгляд, одновременно скучающий и самоуверенный, отличал его — больше ничего. Даже то, что в первый же миг этот взгляд прилип к черноволосой красавице Кате, было совершенно в порядке вещей.
— Сумасшедшая, — быстро прошипела Дображанская в сторону Даши, улучив подходящий момент. — Ты хоть знаешь, кто его папа?
— Знаю. И что? — вскинула подбородок Землепотрясная.
— А ты знаешь, что его отец знает меня? У нас пересеченья по бизнесу… Его сына не может здесь быть! Быстро отошли его. Мы на задании.
— Мы в отпуске! — отфутболила Чуб. — И если я не права, то съем свою шляпу.
— У тебя нет шляпы.
— Тогда съем тарелку перловой каши. Это еще гаже.
Машу Ковалеву, в свою очередь, тоже ждал шок. Пляж, презентованный Киевом, оказался нудистским. Ничуть не смущаясь своей пухлой фигуры, объемной груди и животика-мячика, Чуб скинула одежду, проворно разложила подстилку и скатерть, распаковала еду. Во всех ее движениях сквозило позерство, кокетство и неприкрытое желание понравиться. Из чего следовал вывод: свои отношения с мажором она не собирается ограничивать спором.
Маша предпочла остаться в купальнике. Катя и подавно ограничилась тем, что сбросила легкие сандалии, оставшись в широком и длинном белом платье простого покроя. Единственное, что Катерина сочла нужным обнажить, были пальцы. Как ни странно, она прислушалась к просьбе Чуб или попросту к собственному здравому смыслу — на руках ее не осталось ни колец, ни перстней. В окружении деревьев и воды, раскомплексованных мальчишек и девчонок в роли бриллиантово-золотого идола Дображанская и впрямь смотрелась бы вызывающе странно.
Прямо перед ними резвилась стайка пацанят. Все они явно сбежали на речку из одного двора, где царили порядки собачьей стаи и все ребята, вне зависимости от их роста и возраста, сбивались вокруг одного вожака. Младшему из купающихся было лет десять, старшему — лет пятнадцать. Он, похоже, и был главарем. И именно из-за него, точнее одной его части, уже полностью оформившейся, удивительно крупной, Маша смотрела исключительно налево, на сказочного вида иву со скрученным в узел стволом. Направо, прямо и даже назад смотреть было неприлично.
Мажор, аттестованный Чуб Николаем, тоже разделся догола, но демонстративно сел сзади — поодаль от них. Чуб сразу переместилась туда, и меж ними немедленно произошло возгорание в виде очередного жаркого спора.
— …Смешная ты! Конечно, это можно купить, — врастяжку вещал он. — У нас под Киевом десять гектаров такого добра. Вот тебе речка, вот песок, вот деревья… А голых девок нагнать — не проблема.
— Нагнать? — Чуб говорила быстро, глотая буквы, звеня от азарта. — Это ж все равно что секс с проституткой. А это, здесь, все по любви. В чем разница? В состоянии души. А состояние души — не купишь!
— Если у мужчины есть деньги, по любви девки тоже охотно раздеваются, — он был совершенно искренен — неподдельно равнодушен, непритворно циничен. Видно, впрямь успел узнать цену «романтичной» любви.
Николай качнул подбородком, указывая на соседнюю бухточку — туда, где за недостаточно густым, выбежавшим в воду кустом, плескались пять нагих девушек. Туда, куда постоянно косились мальчишки. Стоя по колено в воде, девицы играли в мяч, — не слишком умело, но заразительно весело, с визжаньями, криками, брызганьями и щекотаньем друг друга. Они были похожи на студенток или абитуриенток, сдавших, наконец, все экзамены и запоздало дорвавшихся до вожделенной летней свободы, еще не надеванной взрослости и отпускных приключений. Их неуспевшие загореть тела, перламутрово-белые, казались оттого еще более беззащитно-прельстительными.
Внезапно сиреневый мяч девушек плюхнулся в мальчишескую бухту. С шумом и уханьем старший мальчишка бросился к нему, схватил, поднял над головой, но не бросил — крикнул.
— А можно с вами? — на лице пятнадцатилетнего застыла смесь хулиганской наглости и подростковой неуверенности. В голосе звякнуло желание.
Девушки дружно засмеялись.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
