— Я сейчас разделю птицу пополам, — сказал Макарио. Он очень торопился, опасаясь, что может внезапно появиться еще какой-нибудь посетитель и сократить его долю на целую треть. — Отвернись, пока я буду разрезать индюка. Потом я положу между половинами топор, и ты скажешь, какую хочешь — ту, что около рукоятки, или ту, что около лезвия. Согласен, Костлявый?
— Вполне, кум.
Так они вместе пировали. И славный это был пир, приправленный умными речами гостя и веселым смехом хозяина.
— Как это получилось, — спросил гость, обгладывая крепкими зубами индюшачье крылышко, — что ты мне уступил даже половину своего индюка, в то время как незадолго до того дьяволу и богу отказал в гораздо меньшей порции жаркого?
— Ну, ладно, — решился Макарио, — я тебе сознаюсь. По чести сказать, кум, когда я тебя вот так увидел перед собою, мне тут же стало ясно, что у меня вряд ли осталось веку полакомиться хоть ножкой. Не говоря уж о целом индюке. Тут я подумал: «Пока он ест, я тоже буду есть», — и разделил индюка пополам.
Гость уставился на хозяина своими бездонными глазницами с превеликим изумлением. Потом он осклабился и разразился искренним хохотом, который звучал так, будто палкой барабанили по пустому бочонку.
— Клянусь великим Юпитером, кум, ты — светлая голова и большой хитрец! Давненько я не встречал человека, который бы оказывался таким умным и находчивым, когда бьет его последний час. Воистину ты заслуживаешь, чтобы я избрал тебя для одной маленькой должности, которая внесет некоторое развлечение в мое одинокое существование.
— Что же это, кум? Что ты сделаешь? О, пожалуйста, ваша милость, не делайте меня вашим подручным! Только не это…
— В подручном я не нуждаюсь и никогда еще его не имел. Нет, дело идет совсем о другом. Я хочу сделать из тебя доктора, великого доктора. Ты затмишь всех ученых медиков, которые всегда стремятся подстраивать мне мерзкие каверзы и воображают, будто могут обойти меня. Ну так вот, быть тебе доктором, и обещаю, твой индюк окупится миллион раз.
При этих словах он поднялся, прошел шагов десять, глянул на песчаную землю, пересохшую от зноя, и окликнул дровосека:
— Кум, принеси-ка сюда свою флягу, я разумею ту флягу, что смахивает на забавную тыкву. Да сначала вылей из нее всю воду.
Макарио послушался и встал рядом со своим гостем. А тот плюнул семь раз на иссохшую землю. С минуту они ждали, а потом вдруг из песка неожиданно забила струйка кристально прозрачной воды.
— Теперь подай-ка мне твою флягу! — приказал Костлявый.
Он опустился на колени у образовавшегося маленького озерка и одной рукой принялся начерпывать воду во флягу Макарио. Это продолжалось довольно долго, так как горлышко фляги было очень узким, а вмещала фляга добрый литр.
Когда фляга наполнилась, Костлявый, все еще стоявший на коленях над маленьким озером, стукнул рукой о землю, и воды словно не бывало.
— Посидим-ка опять, кум, на том месте, где мы пировали, — сказал гость. Костлявый протянул Макарио флягу и объяснил: — Одна капля этой влаги излечит любую болезнь, и когда я говорю «любую болезнь», то подразумеваю все недуги которые считаются смертельными. Но слушай и хорошенько запоминай, кум. Когда иссякнет последняя капля твоего лекарства, придет конец и твоей исцеляющей силе.
— Уж и не знаю, кум, — ответил Макарио, — стоит мне принимать от тебя этот подарок или нет. Знаешь ли, индюк, которым нынче мы с тобой угощались, был пределом моих желаний. Никогда не приходило мне на ум потребовать от жизни чего-нибудь поважнее.
— Ты же видишь: самая заветная мечта твоей жизни не сбылась и поныне. И если ты не расстался с мечтой купить нового индюка, то, чтобы не пришлось ждать еще три года, тебе не остается ничего другого, как заняться врачеванием.
— Об этом я как-то еще не поразмыслил. Но мне и правда во что бы то ни стало нужно раздобыть целого жареного индюка, а там будь что будет. Если это мне не удастся, я сойду в могилу несчастнейшим из всех людей на свете.
— Ну так слушай, кум, я должен тебе сказать еще кое-что очень важное, прежде чем мы окончательно расстанемся. Всякий раз, как тебя позовут к больному, ты около него заметишь меня. Но никто, кроме тебя, не будет меня видеть. А теперь крепко запомни мои слова. Если увидишь меня стоящим в ногах больного, влей одну каплю лекарства в стакан свежей, чистой воды и дай ему испить. Не пройдет и двух дней, как он снова будет здоровым и бодрым. Но если увидишь меня в головах больного, не берись лучше за лечение. Последнее слово всегда останется за мною, а тебе надлежит повиноваться и не оспаривать мой выбор.
— Я это запомню, господин! — уверил Макарио.
— Ну и прекрасно сделаешь. А теперь, кум, пора проститься. Пир был великолепный, я бы сказал «экстраординарный», если бы ты понимал это слово. И признаюсь тебе, я превосходнейше провел время в твоем обществе. Весьма обязан, кум! Тысяча благодарностей! До свидания!
— До свидания, кум! — ответил Макарио, которому чудилось, будто он пробуждается от какого-то тягостного сна.
Но тут же ему стало ясно, что он вовсе не спал.
Перед ним на земле лежали тщательно обглоданные косточки индюка, половина которого с таким аппетитом была съедена его гостем. Он механически подобрал несколько оброненных кусочков мяса, сунул их в рот, чтобы добро не пропадало, и одновременно попытался восстановить в памяти и осмыслить значение неслыханных приключений, которые ему довелось пережить в этот день, богатый событиями.
Скоро его охватила усталость, и он прилег на землю, чтобы, как наметил с самого начала, проспать весь остаток дня в завершение пира.
В этот вечер он не принес домой ни единой щепки.
У жены Макарио не осталось в доме ни песо, чтобы купить еды на завтра. Несмотря на это, она и намеком не попрекнула мужа за нерадивость. Ею владело какое-то безотчетное чувство радости.
Прежде чем Макарио отправился спать — в этот вечер позже обыкновенного, потому что хорошо отдохнул днем в лесу, — жена шепнула ему застенчиво:
— Ну, как там было с индюком, дорогой муженек?
— А с чего это ты вдруг любопытствуешь, как там было с индюком? Разве, по-твоему, с ним что-то должно было стрястись? Все было, как положено, насколько я могу судить по своему небогатому опыту обращения с жареными индюками.
О своих гостях он не обмолвился ни словом.
Следующий день для всей семьи оказался голодным днем. Завтрак, который разделял и Макарио, всегда был довольно скудным, но в это утро хозяйке пришлось особенно урезать порции, чтобы хоть что-нибудь осталось на обед и ужин.
Макарио наскоро проглотил несколько ложек черных бобов, приправленных стручками зеленого перца. Он не жаловался, так как отлично знал, что сам во всем виноват. Взял топор, веревку и, тяжело ступая, вышел навстречу туманному утру. Можно было подумать, история с лекарством и всем, что с этим связано, начисто вылетела у него из головы.
