Макарио наскоро проглотил несколько ложек черных бобов, приправленных стручками зеленого перца. Он не жаловался, так как отлично знал, что сам во всем виноват. Взял топор, веревку и, тяжело ступая, вышел навстречу туманному утру. Можно было подумать, история с лекарством и всем, что с этим связано, начисто вылетела у него из головы.
Но едва только он успел сделать несколько шагов, жена окликнула его:
— Муженек, флягу забыл!
Это воскресило перед ним приключения минувшего дня.
— Она еще полная, — жена встряхнула флягу. — Может, мне эту воду вылить и налить свежую? — спросила женщина, вертя пробку, вырезанную из маисового початка.
— Да, она еще полная, — подтвердил Макарио, которого всерьез напугало, что жена второпях, чего доброго, выплеснет драгоценную влагу. — Я вчера пил из маленького ручья. Давай сюда флягу, не стоит менять воду!
По дороге в лес, отойдя на изрядное расстояние от своей хижины, стоявшей с самого краю деревни, он в зарослях густого кустарника выкопал ямку и сунул туда флягу.
В этот вечер Макарио притащил такую большую вязанку сухих крепких дров, какую ему уж много месяцев не доводилось приносить. Первый же покупатель дал за нее старшим мальчикам два серебряных гроша, и семье показалось, будто выигран миллион.
И на следующий день Макарио по обыкновению отправился на работу.
Накануне вечером он как бы мимоходом пожаловался жене, что на его флягу свалилось тяжелое бревно и расплющило ее, так пусть жена даст ему какую-нибудь другую, ведь их в доме полным-полно. Эти фляги ровно ничего не стоили, старшие ребята разыскивали дикорастущие тыквы в кустарнике.
Вечером он снова приволок тяжелую вязанку дров, но на этот раз застал свое семейство в страшной тревоге. Навстречу ему с распухшим лицом и покрасневшими от слез глазами кинулась жена и закричала:
— Регино при смерти! Регино, несчастному малышу, осталось жить считанные минуты!
И она затряслась от рыданий.
Беспомощно и тупо уставился на нее Макарио, как делал всегда, когда нарушалось что-нибудь в уныло-привычной череде его семейных дел. Когда жена отошла в сторону, он заметил, что в хижине собрались соседки. Они стояли и сидели на корточках вокруг постели, на которой лежал ребенок.
Семья Макарио слыла самой бедной во всей деревне и все же пользовалась общей любовью из-за своей незлобивости, честности, скромности. Как известно, бедность — добродетель, приносящая единственную пользу: бедняки повсюду и всеми более любимы, нежели богачи.
Каждая женщина явилась со своим целительным снадобьем, каждая предлагала собственное средство для спасения ребенка. Малыша заставляли глотать питье, приготовленное то из корней, то из трав, то из размолотой змеиной кожи, смешанной с золой сожженной жабы.
Не обращая ни малейшего внимания на болтовню женщин, Макарио глядел на младшего сына, которого из шумной оравы своих детей любил, пожалуй, больше всех, потому что тот был такой крохотный и так невинно смеялся. Часто Макарио казалось, что единственный смысл жизни, единственное счастье — всегда ощущать возле себя беззащитное существо, невинно смеющееся и тычущее кулачонками в нос и щеки.
Макарио медленно повернулся, решительно шагнул к двери и вышел в темноту ночи.
Не зная, что предпринять и куда деваться, когда в доме такая суматоха, устав от целого дня тяжкой работы и чувствуя, что вот-вот подкосятся колени, он побрел по дороге, ведущей к лесу. Ведь лес был его владением, его прибежищем, где он наверняка надеялся обрести покой, в котором так сильно нуждался. Добравшись до того места, где сегодня утром зарыл флягу, он внезапно остановился, раздвинул кустарник, схватил флягу и помчался обратно с небывалой быстротой.
— Дай-ка мне кружку чистой воды, — распахнув дверь, приказал он жене громким, внушительным голосом. Исполненная новой надежды, она тут же поспешно подала ему глиняную кружку с водой.
Никогда еще жене не случалось видеть его таким властным. Она испытывала почти ужас перед ним и выпроводила вон всех соседок.
Макарио поднял глаза — перед ним стоял его костлявый сотрапезник. Ложе умирающего мальчика разделяло их. Гость обратил на хозяина бездонные черные дыры, заменяющие ему глаза, помедлил, тронулся с места и неторопливо, словно еще взвешивая свое решение, встал в ногах постели, где и оставался, пока отец ребенка наливал в кружку с водой изрядную дозу лекарства.
Когда Макарио заметил, что гость укоризненно качает головой, ему вспомнилось — по условию, для исцеления довольно одной капли. Но он спохватился слишком поздно — драгоценная жидкость уже смешалась с прозрачной водой.
Макарио приподнял головку ребенка и начал потихоньку вливать питье ему в рот, стараясь ничего не пролить. К великой своей радости, он заметил, что малыш, едва коснувшись губами влаги, принялся сам охотно глотать ее, пока не выпил всю до последней капли.
Отец подождал еще несколько минут и, убедившись, что сын поправляется с чудесной быстротой, позвал мать.
Когда женщины, ожидавшие на улице, услышали возглас матери, они гурьбой бросились в дом. Увидев выздоравливающего мальчика, они разинули рты и уставились на Макарио, будто узрели его впервые.
Макарио ежедневно ходил на работу и следующие шесть недель подряд, но, когда однажды вечером воротился домой, нашел там Рамиро, владельца самой большой лавки в деревне, самого богатого человека во всей округе. Со всей возможной учтивостью тот высказал свою настоятельную просьбу. Оказывается, жена Рамиро давно уже болеет, а теперь силы ее тают просто на глазах. Не сможет ли Макарио зайти и посмотреть ее? Рамиро уверял дровосека, что наслышан о его исцеляющей силе и очень просит применить все умение для спасения молодой женщины.
— Принеси мне какую-нибудь бутылочку, — сказал Макарио, — самую маленькую стеклянную бутылочку из твоей лавки. Я подожду тебя здесь, обмозгую все дело и посмотрю, что можно сделать для твоей жены.
Рамиро принес бутылочку — аптечный пузырек, вмещавший одну унцию жидкости.
— На что это тебе такая бутылочка? — полюбопытствовал торговец.
— Предоставь уж все мне, Рамиро. Иди сейчас к себе и дожидайся меня. А я тем временем должен побывать в поле и разыскать кое-какие целебные травы…
Он вышел в темноту ночи, достал свою флягу, до половины наполнил аптечный пузырек драгоценной влагой, снова зарыл флягу и отправился к Рамиро, жившему в одном из тех одноэтажных кирпичных особняков, что составляли гордость деревни.
Женщина, которую он там нашел, была близка к своему концу, так близка, как недавно его маленький сын.
Рамиро вопросительно глядел в глаза Макарио. Тот в ответ только пожал плечами. А минуту спустя сказал:
