Читаем без скачивания Остров Южный Камуи - Кётаро Нисимура

Я закурил сигарету. Почему-то вдруг вспомнилось, как ездил развлекаться в Гонконг. После того, как вопрос о моём отъезде на Южный Камуи был решён, товарищи по мединституту, которые мне сочувствовали, стали говорить, что мне надо немного встряхнуться перед отъездом в такую глушь, окунуться в гущу жизни — и предложили съездить в Гонконг. Конечно, и Гонконг тоже был остров, как этот, но мои дружки тогда, наверное, просто хотели хорошо гульнуть. Остров-то остров, но между Гонконгом и Южным Камуи была огромная разница. Там, в Гонконге, было всё, а здесь не было ничего: ни кинотеатра, ни бара, ни боулинга. Похоже было, что и телевидение сюда не проникло: антенн видно не было. Зрелище было странное, но что поделаешь!

Природа здесь была красивая, только, скорее всего, скоро мне эта природа поперёк горла станет.

Я вспомнил виденные по дороге королевские бананы. Мне поневоле показалось, что их непропорционально маленькие плоды служат символом всего этого островка: дисбаланс между избыточно прекрасной природой и убогостью жизни.

Когда добрались до вершины, с противоположной стороны послышались голоса. Пологий южный склон порос сосняком. Там уже собрались женщины и дети с мотыгами и лопатами. Мужчин было мало: наверное, все ушли в море рыбачить.

Я присел на валун и приготовился наблюдать. Все были в радостном настроении. Кое-где родители с детьми, будто выбравшись на пикник, закусывали, расстелив на земле соломенные подстилки. Староста говорил о том, что предстоит большая работа, но пока уж точно никто не проявлял кровожадного охотничьего азарта.

Приведший меня сюда полицейский, засучив рукава белой рубашки, тоже принялся вместе со всеми за работу. Все непрерывно окликали друг друга. Может быть, мне просто показалось, что в хохоте встречавших меня женщин на пирсе звучала жестокая нота. Нет, жители этого острова бедны, но жизнерадостны, приветливы и бесхитростны…

Рядом со мной женщина лет тридцати и её дочка лет пяти-шести, обнаружив в траве гнездо буревестника, теперь выкапывали его мотыгами. И мать, и дочь были очень увлечены своим занятием. По загорелому дочерна лицу женщины струйками стекал пот. Каждый раз, когда она вонзала в землю мотыгу, её бёдра, облачённые в рабочие шаровары, вздрагивали и колыхались. Чувствовалось, что копает она умело и с азартом.

Наконец из-под земли показалась голова буревестника… Птица испуганно поводила вокруг маленькими чёрными глазами. У неё был большой острый клюв, но женщина, ловко помогая себе мотыгой, увернулась от клюва, сильной пятернёй ухватила птицу за шею и вытащила из гнезда. Буревестник, распластав во всю ширину огромные коричнево-бурые крылья, пронзительно закричал, но в то же мгновенье женщина, хорошенько уперевшись ногой и вкладывая всю силу, открутила ему голову. Бёдра её при этом снова всколыхнулись. Тут девочка вытащила нож и передала женщине, которая принялась взрезать птице живот. Хлынула кровь, окрасив в красное и чёрное траву и землю. Со лба женщины лился пот, пока она, орудуя ножом, вытаскивала внутренности, которые затем швырнула в ту самую яму, что раньше была гнездом.

Меня обволакивал удушливый запах крови: казалось, весь воздух вокруг вдруг пропитался тошнотворным духом требухи. Закончив работу, мать и дочь с довольным видом обменялись улыбками, бросили тушу убитого буревестника в бамбуковую корзину и отправились на поиски новой добычи.

Руки женщины всё ещё были перепачканы в крови. Под лучами жгучего солнца кровь запекалась бурыми подтёками. Со мной снова случился приступ тошноты. Остальные женщины тоже убивали птиц, вспарывали им животы ножами и вытаскивали внутренности. Умом я понимал, что это, наверное, лучший способ сохранить мясо, но постепенно стал чувствовать, что не могу более выносить этого зрелища бойни, которое разворачивалось у меня перед глазами. Образ весёлого пикника, на который собрались все жители деревни от мала до велика, бесследно улетучился. Как врач я был привычен к запаху крови, но мне казалось, что кровь, струящаяся из вспоротых животов убитых птиц, — совсем не такая, как кровь пациентов на операциях. Солнце по-прежнему безмятежно сияло в вышине, но чувство тошноты всё не проходило.

3

Вслед за тем в единственной на острове гостинице-рёкане, больше похожей на большую бакалейную лавку, состоялся банкет в честь моего приезда. В полутёмной прихожей гостиницы на глиняном полу были сложены разные товары повседневного пользования, привезённые на корабле с острова Центральный Камуи. На застрехе снаружи был вывешен лист картона с неумелой кривоватой надписью: «Поступили в продажу хлеб, мыло, сигареты». Подали местное вино из сахарного тростника и жаркое из мяса буревестника. Прислуживали сама хозяйка рёкана и молоденькая служанка. У меня перед глазами всё ещё стояла картина дневной бойни, так что к птичьему мясу я не прикасался. Как и в прошлый раз, последовали бесконечные приветствия от представителей островных властей, каждый раз сопровождавшиеся пусканием чарки по кругу. Мне все эти японские церемонии с ритуальными возлияниями совсем не нравились. Как врач я видел в этом что-то очень нечистоплотное. Однако пренебрегать обычаями не годилось и приходилось поневоле соответствовать.

Мой давешний знакомый коммивояжёр, остановившийся в той же гостинице, тоже забрёл в банкетный зал, где шло торжество. Ему-то, судя по всему, этот остров нравился. Похлопывая по плечу то старосту, то директора школы, он опрокидывал одну стопку за другой, при этом громогласно возвещая: «Другого такого прекрасного острова нигде не сыщешь!» Постепенно обстановка в банкетном зале становилась всё раскованней. Когда коммивояжёр начал «пляску голышом» с намерением выставить напоказ своё толстое брюхо, я не выдержал и сбежал во двор.

Из темноты доносился бой барабанов. Посмотрев в ту сторону, я увидел на склоне горы, куда мы поднимались днём, багровое пламя огромного костра. Вспомнилось, что там действительно был небольшой грот. Возможно, он служил островитянам также в качестве синтоистского святилища. Вероятно, там вечером устроили храмовый праздник по случаю состоявшейся днём удачной охоты и забоя буревестников.

Жара и вечером не спадала. Только я прикурил сигарету, как за спиной раздался голос коммивояжёра: «И что же это вы тут делаете?» От него так и несло сивухой. Я сказал, что смотрю на костёр. Коммивояжёр обнажил в улыбке белые зубы и радостно заключил:

— Что значит вовремя приехали! Как раз на праздник попали! Везёт мне в этом году! Не хотите ли со мной прогуляться к храму? Там есть на что поглядеть!

Он снова широко ухмыльнулся и поведал мне о всех прелестях праздника. Раньше на этом острове жили ныряльщицы ама, которые добывали со дна моря моллюсков и съедобные водоросли. От них и пошёл этот праздник. Теперь там все женщины пляшут как сумасшедшие вокруг костра с голой грудью.

— Загорелые все дочерна, но сиськи у них что надо! — заржал коммивояжёр.

Я представил себе, как полуобнажённые женщины пляшут в отсветах костра. Картина получалась радостная и проникнутая здоровым эротизмом, но меня это не воодушевляло. В моём сознании буйно пляшущие женщины ассоциировались с теми самыми бабами, что днём вспарывали животы убитым буревестникам.

— Главного устроителя праздника тут называют Старейшиной, но на самом деле это плюгавый убогий старикашка, — продолжал свои объяснения коммивояжёр.

Поскольку я ничего о здешних обычаях не знал, то, наверное, казался ему идеальным слушателем. Я молча слушал его только потому, что это было намного лучше, чем сидеть на скучнейшем банкете со старостой и иже с ним, а вовсе не потому, что сам праздник был мне сколько-нибудь интересен.

— Этот остров называется Южный Камуи, то есть Божий остров — ну, значит, есть такая легенда, будто бог один его тут сотворил — Камуи Тобан но тэнсон корин. А нынешний Старейшина, значит, считается его потомком. Он может слышать божественный глас и обладает огромной силой. Ну, и эта самая особая привилегия у него была. Эх, до чего завидно!

— Какая ещё «эта самая»?

— Ну, ясно же какая. Чтобы со всех девиц первым пробу снимать. Да только такому-то старичку — куда уж ему плоть-то тешить!

Коммивояжёр снова заржал и ткнул меня в бок. Он сам увлёкся своим рассказом.

— А на празднике он должен был выбрать несколько парней. Те, значит, напяливали маски чертей и становились вроде как посланниками бога. И, значит, как старичок Начальник им прикажет кого убить, они должны были жертву схватить за руки — за ноги и её растерзать.

При этих словах мне снова вспомнилось, как женщина вспарывает белое брюхо буревестнику.

— Но это же, наверное, дело давнее? Сейчас здесь всё-таки полиция есть?

— Может, и так, конечно…

Коммивояжёр потёр раскрасневшуюся от выпивки физиономию. В его устах это звучало так, будто было бы совсем недурно, если бы этот варварский обычай сохранился до наших дней.