Читаем без скачивания Остров Южный Камуи - Кётаро Нисимура

А тут ещё Отаки. Через стеклянную дверь медпункта она вполне могла рассмотреть багровую сыпь на моём теле. Не исключено, что она видела и сдохшего котёнка. Если только она кому-нибудь сболтнула о том, что видела, то уж можно не сомневаться, что об этом стало известно всем собравшимся вокруг гостиницы.

Самой Отаки нигде не было видно, но моя тревога от этого не уменьшалась. Меня не покидало опасение, что все островитяне уже знают, кто занёс к ним заразу, кто истинный виновник страшной эпидемии. Может быть, оттого мне казалось, что угрюмая толпа не столько беспокоится о здоровье пяти моих пациентов, сколько не сводит глаз с меня самого. До приезда сюда численность населения острова — 346 человек — казалась мне очень маленькой цифрой, но теперь, будучи окружён этими людьми, я чувствовал на себе давление огромной человеческой массы.

Ближе к вечеру ветер усилился. Как раз в это время с Центрального Камуи прибыло судно с долгожданной сывороткой.

Вместе с полицейским я отправился на причал. Островитяне потянулись следом на некотором расстоянии и внимательно наблюдали, как я принимал ящичек с сывороткой. Полицейскому я больше на них не жаловался. Ведь он сам был одним из них.

Сыворотки действительно было только пять порций. Глядя на пять ампул в ящичке, я ещё раз со всей силой почувствовал в них смертный приговор одному из больных. Конечно, кому-то другому, не мне. Закатное солнце тем временем уже коснулось линии горизонта — огромное, будто пылающее солнце. Гигантское багровое солнце погружалось всё глубже, подрагивая на морской ряби, и заливало красным отсветом округу. В первый же день по прибытии на остров я был заворожён красотой заката, но сегодня то же самое зрелище выглядело зловеще и навевало мрачные мысли. По дороге в гостиницу я тайком от полицейского спрятал одну из ампул в карман рубашки. В это мгновение меня пронзила мысль, что сейчас я обрекаю на смерть кого-то из своих пациентов, оставшихся в рёкане. Я гнал от себя эту мысль. Хотя солнце уже совсем зашло и с моря подул прохладный бриз, на лбу у меня выступила обильная испарина.

Когда вернулись в гостиницу, коммивояжёр, глядя на меня испуганными мышиными глазками, сообщил, что чувствует лёгкую тошноту. Поскольку заболели директор школы, староста, хозяйка гостиницы, служанка, начальник почты и коммивояжёр, становилось очевидно, что причиной заболевания стала та чаша с сакэ, которую пустили по кругу во время банкета в мою честь. Наверное, и полицейский должен был заболеть, но они с коммивояжёром ещё вполне могли дождаться второй партии сыворотки с Большой земли.

Постаравшись успокоить коммивояжёра, я отошёл в сторону и, убедившись, что никто не видит, сделал себе инъекцию сыворотки в руку. В этот миг вместе с болью от укола в руку я почувствовал, будто меня кольнули в сердце. Я покачал головой, стараясь отогнать эту боль. В конце концов я врач. Если я свалюсь замертво, вполне возможно, что и все больные без меня погибнут. Врач здесь только один. Если так, то разве это не совершенно естественно, что я сначала ввёл сыворотку себе? Я, как старая заезженная пластинка, упорно повторял одно и то же, пытаясь себя обмануть. Но сам я прекрасно понимал, что вся эта логика гроша ломаного не стоит. Я украдкой ввёл себе сыворотку просто потому, что хотел жить и не хотел умирать. Резон здесь был только один. Теперь я, наверное, уже не умру. Однако действительно ли уже можно считать себя в безопасности, я не знал. И с Отаки не всё было ясно, и у меня самого оставалась нерешённой серьёзная этическая проблема. Я не мог определить для себя наверняка, поддался ли я искушению и соблазну зла…

Вернувшись в комнату, где находились больные, я позвал участкового и показал ему ящичек, в котором находилось всего четыре ампулы с сывороткой.

— Я не хотел никого пугать — потому и молчал. На Центральном Камуи было всего четыре порции сыворотки.

— Значит, на одного не хватает? — спросил полицейский, переменившись в лице, и ещё раз заглянул в ящичек.

— Да, — промолвил я, отведя глаза от больных. — С Большой земли пришлют ещё, но для этих пятерых будет уже поздно.

Я зачем-то взглянул на часы. Тошнота у меня прошла. Значит, уже не умру. А какой во всём этом смысл, я и сам толком не понимал.

— Что же делать, доктор? — умоляюще спросил участковый с таким выражением лица, будто он вот-вот готов был разрыдаться.

Я опять зачем-то посмотрел на часы. В стекле мелькнуло деформированное отражение моего лица.

— Сам не знаю. Больных пятеро, а сыворотки только четыре порции. Вы уж тут сами решите, кому делать укол, а кому нет. Я такое решение на себя взять не могу.

Полицейский хотел было что-то сказать, но запнулся. Исполненным отчаяния и безнадёжности взором он обвёл больных, потом посмотрел в окно. Вокруг рёкана по-прежнему живой стеной стояли жители острова.

В гостинице горел свет, но дома вокруг уже выглядели как сплошная тёмная масса — нигде не было огней. Наверное, сюда, к гостинице, пришли все до одного. Они уже несколько часов стояли вот так, не двигаясь. Сколько же они ещё будут так стоять?

Участковый погрузился в мрачное раздумье. Приблизив побледневшее лицо к изголовью старосты, он стал ему что-то шептать. Наверное, хотел получить какие-нибудь указания.

Но как староста должен был определить, кому из больных следует умереть? Вряд ли он мог это сделать путём логического умозаключения, — подумал я, сознавая, что затяжка во времени чревата для меня новыми муками совести, но участковый вдруг неожиданно быстро вернулся. К моему вящему удивлению, с лица его исчезло выражение отчаяния и беспомощности.

— Решили всё доверить воле божьей, — сказал он спокойным голосом.

Я был озадачен.

— Воле божьей?

— Воле божьей каждый доверится — каждого можно этим убедить. Другого способа нет. Всё равно наши обо всём догадаются. Так что уж лучше я поскорее… — сказал полицейский с каким-то новым чувством и вышел на улицу. Он направился прямо к толпе островитян. Похоже, собирался им всё рассказать.

Вспомнив опять про Отаки, я встревожился не на шутку. Если только она скажет, что это я занёс на остров инфекцию, они, наверное, от неожиданности удивлённо охнут, зашумят. Затаив дыхание я смотрел в окно.

Стоило полицейскому произнести несколько слов, как сразу же поднялся ропот. Как волны, ропот расходился по всей толпе. Теперь они, наверное, ворвутся в гостиницу в жажде меня растерзать, с криками: «Доктор небось сам болен! Где сыворотка?!» Чем мне тогда оправдываться?

Толпа пришла в движение, но, вместо того чтобы броситься к рёкану, все направились в сторону горы Камуи-дакэ.

Когда я спросил у вернувшегося участкового, зачем все идут к горе, он объяснил:

— Они пошли в святилище — послушать, что скажет бог.

Участковый посмотрел в сторону Камуи-дакэ.

— Вы сказали им всем, что сыворотки хватит только на четверых?

— Сказал. Мы тут на острове все как одна семья — значит, все имеют право знать. Так лучше — чтобы они знали.

Судя по тому, что ко мне не приступали с расспросами, никто, видимо, пока не догадывался, что я тоже болен, что я и есть истинный виновник эпидемии, который занёс на остров бациллы. Значит, Отаки никому не сказала? Но, с другой стороны, учитывая свойственное жителям этого острова чувство общности судьбы, было просто нереально предположить, чтобы она промолчала и ничего не сообщила землякам. Если так, выходит, что Отаки ничего не видела: я просто извожу себя ложными подозрениями, думая, что она видела.

Через некоторое время вдали на склоне горы запылал костёр. Послышался гул барабана, повторяющего одну и ту же монотонную тоскливую мелодию.

— С такими церемониями мы ведь можем вообще не успеть. Что тогда делать будем? Тогда уже никого не спасти! — горько заметил я.

Мне хотелось только одного — поскорее покончить с этим делом, которое доставляло мне одни мучения.

Однако участковый был спокоен:

— Подождём, что возвестит нам бог.

Встретившись глазами с его исполненным веры взором, я счёл за лучшее умолкнуть.

Конечно, это было глупо: сидеть и ждать, пока божество возвестит, кому из больных суждено умереть. Какой-то дикий анахронизм! Просто сумасшествие!

Но я ничего не мог поделать. И не только потому, что сам я был не в том положении, чтобы что-то предлагать. Просто, когда речь идёт о том, чтобы обречь на смерть человека, перед лицом предстоящих решительных действий все доводы разума оказываются бессильны.

Вряд ли можно решать вопрос о человеческой смерти путём подсчёта голосов при голосовании или жребием. Обречь на смерть означает акт решительный и необратимый. А если так, то, может, и впрямь тут решать богу, а не людям? Я перевёл взгляд на больных. Все пятеро лежали неподвижно, покорно ожидая решения своей участи. Однако это молчаливая покорность меня не восхищала и не умиляла. Для меня в этом было что-то скверное, даже мерзкое. Вероятно, они знали, что сыворотки не хватит и один из них должен умереть. И при этом ждут себе, как бараны, чтобы бог определил, кому жить, кому умереть. Неужели бог для них настолько всесилен и непререкаем? Что же это за бог? У меня было такое ощущение, что голова идёт кругом.