Старик встал, точнее сказать, вспорхнул с дивана — так легко это у него получилось — и, мелко и быстро шагая, пошел навстречу Алеше. Он представился, солидно сказал, что вот уже скоро пятьдесят лет, как работает кожевником, и подал руку — жесткую, мозолистую и несоразмерно большую при его маленьком росте. От его рукопожатия Алеша чуть не вскрикнул, подумав с досадой: «Схватил, словно бычью кожу мнет…»
— Как зовут? — спросил Юлка, приставив ладонь к ушной раковине и глядя Алеше на губы. — Альоша? — Он дружелюбно потрепал его по плечу: — Молодец, Альоша! Умеешь терпеть. Не запищал. Есть выдержка!
Скульптор, смеясь, поглядывал то на одного, то на другого.
— Это у него, Алеша, проба людей, у Оскара Оскаровича… — И помахал в воздухе кистью руки: — Упаси меня боже еще раз попасть в его клещи! Еще от первого знакомства рука не оправилась…
Юлка с шутливым презрением зашипел на друга, сделавшись на мгновение похожим на моржа:
— И не стыдно вспоминать? Фу-у!.. Сам закричал как зарезанный, потом в обморок упал как дама…
— Ну уж и в обморок! — поспешно отвел скульптор обвинение и строго посмотрел на Алешу, как бы предостерегая его от легковерного заключения на свой счет.
Все трое расположились на диване.
— Вот этот человек и расскажет вам о Владимире Ильиче, — сказал скульптор, наклоняясь к Алеше, но достаточно громко, чтобы услышал и Юлка.
Старик пошарил рукой за диваном, извлек оттуда старинный и громоздкий полинявший зонтик и оперся на него, как на трость; вздохнул, помолчал и с грустью добавил:
— Нам, старикам, только и осталось что рассказывать… А молодым… «Молодости не воротить, а старости не сбыть», — говорит мудрая русская пословица…
— «Не избыть», — поправил его скульптор.
Юлка простодушно улыбнулся:
— А я как сказал?… — И рассмеялся: — Как ни скажи, а всё равно я старик-старикашка!
Наступило молчание.
Оскар Оскарович встал, прошелся, опираясь на зонтик, по комнате, потом опять сел.
Алеша слушал спокойный, ровный, с мягким финским произношением говорок. Временами казалось, что в голосе слышится журчанье ручья. Это впечатление еще больше усилилось, когда Алеша вспомнил, что родина старого большевика Оскара Юлки называется «Страной озер» (Суоми). Глаза его остановились на добром старческом лице рассказчика, и он уже не шевелился, стараясь не проронить ни слова.
1905 год. Таммерфорс. Любовно говорит старик об этом городе, называя его по-фински — Тампере. И кажется Алеше, что он уже сам видит глубокие горные озера, вблизи которых стоит этот город, и слышит шум и всплески могучего водопада, дающего жизнь городу и его многочисленным заводам и фабрикам. Он видит дома, в стенах которых кирпичная кладка чередуется с гранитом, — и этот камень, выпиленный из самого тела гор, придает и домам, и улицам, и самому городу величественную суровость. И, быть может, именно для того, чтобы скрасить эту суровость, поэтический северный народ населил город стаями белоснежных ручных голубей, которых кормят на площадях дети, и трудолюбиво вырастил аллеи и парки, заставляя их жить в расщелинах скал.
Говорит Оскар Юлка, журчит его голос — и юноша видит вокзал с башней и часами на башне.
— Вокзал, — объясняет Юлка, чертя зонтиком на полу. — И прямо от вокзала улица… Потом идти через реку, потом налево… Расстояние? Владимир Ильич ходил бойко; его шагом минут двадцать пять… Если на гору не заглядится. А то стоит, любуется: красивая гора видна за городом — Пююнике.
Оскар Оскарович говорил о большевистской конференции в Таммерфорсе, которая происходила в декабре, в разгар революционных событий в России. Голос старого рабочего временами опускался до шопота, словно вдруг воскресала в нем настороженность против царских шпиков, которые выслеживали конференцию… Да, да, он, Оскар Юлка, кожевник, имел честь, наряду с другими надежными товарищами, охранять деловое спокойствие этого собрания.
Улица Халитускату, дом № 19. Делегаты поднимались на второй этаж. Здесь небольшой зал, отделенный от кафе, балкон. Но зимой не выйдешь на балкон освежиться. Оставалось, глядя из окон, любоваться аллеей каштанов, на которых, вместо лапчатых листьев, — шапки снега.
Алеше давно не терпелось перебить Юлку. Наконец он решился:
— А сами вы, Оскар Оскарович, разговаривали с Владимиром Ильичом?
Старик кивнул.
— А можно узнать — о чем?
— Можно. Владимир Ильич спросил, как мы изготовляем кожи на заводе, очень внимательно слушал.
Юлка улыбнулся, и выцветшие глаза его стали влажными. Молча притронулся он к руке Алеши, и так они сидели некоторое время неподвижно.
— Мать есть? — спросил старик. — Отец есть?
Рука старика лежала, как и прежде, поверх Алешиной руки, накрывая ее всю; взгляд прищуренных глаз был ласковый.
Алеша немного мог рассказать об отце, которого не помнил. Отец погиб в гражданскую войну.
Юлка внимательно выслушал краткий рассказ юноши.
— О!.. — сказал он с уважением. — Твой отец с Тентелевского?.. — И, подпрыгнув на пружинах дивана, повернулся к скульптору. — Вы слышали, каков малый: его отец был рабочим на Тентелевском!
Скульптор не участвовал в беседе, думая о чем-то своем, и, застигнутый врасплох, смутился.
— А, Тентелевский!.. — поспешил он подхватить разговор. — Как же, как же, это на Петергофском шоссе. Химический завод. Припоминаю случай. Однажды, в дни моего детства, — сами понимаете, что это было достаточно давно, — проезжал я по шоссе в коляске со своими родителями. Ехали на фонтаны… И как сейчас вижу завод: три трубы, и из одной валит дым желто-канареечного цвета, из другой — красный, из третьей — зеленый. Мне это тогда ужасно понравилось, а мать вскрикнула: «Это яды!» и зажала мне нос своим платочком, а другой рукой принялась толкать извозчика в спину, чтобы тот поскорее проезжал мимо..
— Да, это правда, — солидно подтвердил Юлка. — Даже смотреть снаружи было страшно, а люди работали там внутри. Удалой был народ — тентелевцы! И революционный. Когда путиловцы выступали против самодержавия, — тентелевцы тоже бросили работу. Всегда с путиловцами — их правая рука. Ты слышишь, Альоша? Понимаешь теперь, кто твой отец?
Сергей Александрович поднялся с дивана.
— Ну-с, друзья, — сказал он, прерывая беседу, — вы уже настолько познакомились, что… Прошу не замечать, как я удалюсь.
Он подошел к зеркалу, осматривая себя. Тут только Алеша заметил, что скульптор не в своей просторной рабочей блузе, а в черном, отлично сидящем костюме. Из нагрудного кармана его пиджака кокетливо выглядывал шелковый платочек. Притронувшись к нему таким воздушным движением, словно это сидела, распахнув крылья, бабочка, он повернулся в сторону гостей с шутливым поклоном и пропел:
— Вы честь оказали нам своим посеще-е-ением…
— Хо! — отозвался Юлка и обратился к Алеше: — Он думает, что его самого нельзя поправить!
И, очень довольный тем, что представился случай взять реванш, Оскар Оскарович объявил, что, пропев фразу из оперы «Паяцы», наш милейший друг переврал ее: «Тонио поет не „оказали“, а „вы честь окажите нам…“ и дальше: „Итак, ровно в восемь“».
Скульптор рассмеялся и показал на часы.
— Уже много больше восьми, — объявил он. — Однако ко второму акту я еще успею.
Он уже на ходу подхватил с вешалки шляпу и пальто и задержался лишь у дверей; сделав общий поклон, он попросил Юлку запереть при уходе мастерскую и сдать ключ вахтеру.
— Ладно, ладно… — ворчливо отмахнулся Оскар Оскарович, — не в первый раз… — Но едва дверь за беглецом закрылась, улыбнулся ему вслед. — Человеку уже за сорок… А всё такой же молодец — неугомонный!
Юлка замолчал. Алеша с волнением почувствовал, что это та самая минута, когда надо заговорить о броневике. Он поспешил пересесть с дивана на стул, чтобы старик видел перед собой только его и не отвлекался бы ничем.
— Оскар Оскарович!
Старик, в ответ на такие приготовления, отставил зонтик, находившийся у него в руках, и кивнул в знак готовности слушать.
— Оскар Оскарович, я хочу кое о чем спросить вас. Как вы думаете, где может находиться сейчас броневик, с которого выступал Владимир Ильич Ленин?
Лицо старика выразило огорчение.
— Этого я не знаю, Альоша… — Он медленно развел руками после чего беспомощно кинул их на колени. — А ты за этим и хотел видеть старого Юлку?
Алеша был в затруднении; не обидеть бы старика откровенным ответом.
— Ведь правда? — настаивал между тем Юлка. — Скажи?
— Да, — признался Алеша, — только за этим… — Он ужаснулся грубости прозвучавшего ответа и стал поправляться. — Это я сначала, Оскар Оскарович… пока не знал вас… а теперь… вы столько видели и столько знаете…
Он запутался и умолк.
