Раненые угрожающе зашумели.
Тут смотритель, подобрав полы халата и втянув голову в плечи, пустился наутек.
— А почему, Василий, так получается? — спросил однажды Юлка, подсаживаясь к бунтарю. — Пошевели-ка мозгами. Или в голове у тебя только и булькает похлебка?
Василий вспылил — да чуть не в драку. А кожевник, усмехаясь, протянул ему свою руку — всего только лишь для обозрения.
Забияка был озадачен силищей в руке маленького коренастого человека. Разговорились. А из откровенного разговора двоих — солдата и рабочего — родилось взаимное доверие… Теперь уже можно было просвещать человека.
Труднее всего пришлось агитатору, когда он стал воспитывать Прокатчика в понятиях большевистской дисциплины. Этот питерский ухарь отстаивал с пеной у рта свое право на личную свободу. Когда же Юлка спрашивал, что понимает его друг под личной свободой, — тот чертыхался и, надувшись, вообще переставал разговаривать.
А при очередной встрече нетерпеливо справлялся у Юлки, есть ли большевистская газетка, и, получив утвердительный ответ, отводил агитатора в укромный уголок и в восторге смотрел, как тот, с ловкостью циркового фокусника, извлекал газеты, брошюры, листовки из самых разных мест своего полурабочего-полусолдатского костюма. Тут же вся эта литература незаметно для постороннего глаза расходилась по рукам.
Юлка работал среди сотен раненых в госпитале, но особенное внимание он уделял Прокатчику: чутье старого подпольщика подсказывало ему, что этот беспокойный человек может стать ценным работником в партии. Надо только не пожалеть труда для его воспитания.
Шло время. Солдаты в госпитале поправлялись. Калек отпускали с сумой на все четыре стороны, а годных опять посылали на фронт.
Смотритель согнал с койки и Василия.
— В команду выздоравливающих! Воевать, брат, будем — слыхал, что говорят господа министры? — до победного конца. Значит, без тебя, головореза, там не обойдется… Марш! Или слова не доходят до тебя? — И забрал у него одеяло.
Василий не полез в драку со смотрителем. В голове у него была уже не похлебка. Большевик-агитатор научил его многое понимать.
Ушел Василий в команду выздоравливающих, где разминали людей гимнастикой к строевыми занятиями, возвращая им сноровку и ловкость, необходимые в бою.
Уже потекли весенние ручьи, и месили солдаты на плацу своими казенными сапогами снежную кашу. Оркестра не надо — воздух из дырявых сапог флейтами высвистывает!
Однажды, во время солдатской перекурки, Юлка заглянул на плац. Обрадовался Прокатчик другу и поспешил к воротам.
Шепчет Юлка: «Как у тебя тут… не напроказил еще?»
А тот скалит зубы и черный ус в проволочку скручивает:
— Небось, видел — на правом фланге шагаю. Направляющим поставил офицер!
— Тогда проси увольнительную. Воскресенье сегодня.
— А у нас, — отвечает шофер, — календарь в казарме не висит.
Юлка опять:
— Так ведь пасха!
— Вот нам и делают прогулку для светлого праздничка!
Выламывается Прокатчик у ворот, скрывая от приятеля досаду и злобу на свою солдатскую долю, и в то же время понимает, что зовут его неспроста.
Повернулся обратно, затопал, разбрасывая грязь, строевым шагом. Подошел к офицеру, откозырял, каблуками прищелкнул. Изложил по уставу свою просьбу.
Зевнул офицер и выругался последними словами — только не на исправного Василия, а на всю эту мокрую канитель на плаце.
— Чорт с ним! — говорит. — Пусть выговор дают. У людей праздник. В конце концов я тоже человек!
И отпустил солдат в казарму сушиться. А Прокатчику дал увольнительную.
Юлка и Прокатчик пошли от ворот по улице, спеша миновать унылый кирпичный корпус казармы, свернули в переулок и только здесь остановились для передышки.
Прокатчику не терпелось узнать, куда его ведет с таким таинственным видом агитатор. Поэтому он изобразил на лице ленивую скуку.
— На карусели, что ли, покрутиться… — прошамкал он сквозь зевоту. — Айда на Марсово поле! Сегодня там у балаганов, наверное, звон-трезвон!
Пойдем, только не туда, — многозначительно сказал Юлка, и Прокатчик послушно зашагал за ним, ни о чем не спрашивая.
Сели в трамвай. Сошли на Садовой и повернули пешком на Инженерную.
Дом № 11. Михайловский манеж. Помещение солдату известное: тут в боевой готовности стояли броневые машины Петроградского гарнизона. У ворот — часовой.
— Приготовься… — шепнул Юлка Прокатчику и направился к часовому. Прокатчик не понял, к чему надо готовиться, но это было только мгновение; человек находчивый, он тут же отпрянул назад, чтобы выйти из поля зрения часового, и, развернув плечо, приготовился ударом кулака сбить его с ног. Но, к полному изумлению Прокатчика, часовой не преградил путь агитатору и не схватился за свисток, чтобы поднять тревогу, а, поспешно шаркнув, посторонился перед Юлкой и, держа в одной руке ружье, другой распахнул калитку.
…Юлка поднял голову и посмотрел через окно мастерской на светлое июньское небо. Рассеянно спросил, который час. Алеша глянул на часы и не посмел назвать время: близилась полночь… Юлка вопроса не повторил.
— Было это, — заговорил он снова, — утром в воскресенье. Господа офицеры после заутрени и разговен изволили крепко почивать, в манеже никого из них не было, и это очень облегчило нашу задачу. Очень!
Алеша слушал, что было дальше. Броневик, выведенный из манежа, пошел по городу. В те дни ничего необычного в этом не было. Следовало, однако, опасаться встречи с патрульными бронемашинами, что могло кончиться плохо. Прокатчик, сидя за рулем, пытался гнать машину, чтобы скорее убраться с улиц, заполненных праздничной толпой; Юлка умерял его пыл, потому что быстрой ездой можно было навлечь на себя подозрение.
Только на Петроградской стороне, удостоверившись, что нет погони, шофер стал спокойнее.
Миновав Троицкий мост через Неву, поехали по Большой Дворянской и, выждав, когда поблизости не оказалось прохожих, проворно свернули в узкую и тихую улочку — Малую Дворянскую.
Юлка показал на красный кирпичный дом с правой стороны. «К девятнадцатому номеру, — распорядился он, — и в ворота!»
Здесь находилась мастерская, куда свозили для ремонта подбитые на фронте броневые автомобили. Таких мастерских в Петрограде было несколько. Но переждать время удобнее всего было на Дворянской: отсюда рукой подать до Финляндского вокзала.
Солдаты-мастеровые живо упрятали броневик среди других, расставленных во дворе и под крышей, машин.
Весь день до вечера мастеровые хлопотали около пришедшего броневика, выверяя механизмы и вооружение машины. Прокатчик работал вместе со всеми, удивив Юлку своей выдержкой: парень ни разу не спросил, что за подготовка и для чего она.
В назначенное время броневик, укомплектованный боевым припасом, с необходимым количеством бойцов под броней, отправился в свой почетный исторический рейс…
Оскар Оскарович закончил рассказ. Когда он запирал снаружи дверь в мастерскую скульптора, Алеша сказал:
— Я бы даже сейчас съездил к Васе Прокатчику… Хотя и поздно немножко. Но мы же с вами не спим, — значит, и он, может быть, не спит. А как, интересно, его настоящая фамилия?
Юлка не ответил, а только еще усерднее забрякал ключом, нащупывая в темноте замочную скважину.
— Давайте я посвечу, Оскар Оскарович.
— Тут нельзя зажигать спички: кругом декорации.
— Ну, разрешите, может быть, мне удастся запереть.
— Ничего, я сам…
Алеша еще не догадывался, почему вдруг возникла такая возня с запором. Наконец дверь всё-таки заперлась. Невзначай.
— Дурная подпольная привычка, — сказал Юлка со вздохом, — не спрашивать у людей настоящей фамилии…
— Ка-ак!.. — воскликнул Алеша и тут же всё понял. Но, может быть, вы скажете его адрес… — прошептал он умоляюще.
— И адреса нет… Но ничего! — Юлка поспешил перейти на бодрый тон: — Ничего… Не падай духом. Найдем Васю Прокатчика. Я его в прошлом году встречал!
* * *
В райкоме комсомола, куда Алеша забегал всякий раз, когда ему удавалось еще и еще что-нибудь узнать о броневике, однажды сказали:
— Знаешь что, Саввушкин… Разведку ты неплохую сделал, но в одиночку станешь искать — дело гиблое: из сил выбьешься и бросишь. Надо тебе обратиться к Крюкову. Это бывший красногвардеец, механик одного из автогаражей.
Алеша позвонил у подъезда, когда, по его расчетам, человек уже должен был возвратиться с работы, пообедать, отдохнуть.
Послышались ленивые шлепающие шаги, грохнула откинутая цепочка, и на площадку выглянул крупный, массивный человек в майке, с голой шеей и голыми руками, по виду стареющий боксер.
В комнате Крюков указал юноше на стул, сам сел напротив и, пока Алеша, волнуясь, объяснял цель своего прихода, смотрел на него долгим изучающим взглядом.
