Читаем без скачивания Покоя не будет - Михаил Аношкин

Эх, Тоня, Тоня… Нравится девушка, очень нравится, взять бы да подойти и сказать начистоту. Что страшного? Хотел однажды проводить из клуба и объясниться, все как будто шло хорошо, из клуба вышли вместе, а потом руки и ноги свинцом налились, мысли вдруг словно выветрились, язык распух во рту — не двигался. Какое-то наваждение. Она убежала, ему до сих пор стыдно.

Потом утешал себя — что ни говори, а он старше ее на десять лет. Утешители толковали, будто такая разница для мужчины невелика, а самая нормальная. Но Олег Павлович твердил себе, что он для Тони неровня. Упорно твердил, это, особенно тогда, когда видел, что Тоня с кем-то разговаривает охотнее, чем с ним.

Да, ошарашил меня новостью Малев. Может, не ездить к Лихареву? Повернуть на ферму, благо до нее рукой подать — вон за той березовой рощей. Вот переполох-то будет. Подумают, что пришел следствие наводить, как-никак районное начальство. А ему не до следствия. Он представил Тоню убитой горем, в слезах. Нет! На ферму сегодня дороги не будет. Собирался к Лихареву, к нему и поедет. Там нужнее, у Лихарева техника простаивает из-за семян.

Мост через речушку построили в прошлом году, чисто обструганные сосновые перила не успели почернеть и потрескаться, а доски настила уже расхлябались. Речка текла мутная, на отлогих берегах желтела прошлогодняя трава — осока, приглаженная во время половодья.

Ивин закурил, всматриваясь в дорогу. Кажется, за окраинным саманным домиком — машина. Вот выкатился на простор бензовоз, таща за собой облако пыли. Ивин поднял руку. Тяжело вздохнув тормозами, бензовоз остановился, обдал теплым бензинным чадом, Олег Павлович проворно взобрался в кабину, спросив:

— Из второго?

Пожилой шофер утвердительно кивнул головой и дал газ. Баранку держит старательно, сидит прямо, машину ведет аккуратно.

— Кто у вас кладовщиком? — спросил Ивин.

— Пашка Сорокин.

— Пьяница?

— Нет, — после долгой паузы ответил шофер.

— Как же нет? Говорят, в дымину пьян.

Дорога вползла в березовую рощу и была в глубоких рытвинах, заполненных жидкой грязью. Бензовоз отчаянно закачало, будто он попал в свирепый шторм. Ивин схватился за дверцу. Шофер свел у переносья брови, поглубже нахлобучил кепку — туго ему на такой дороге.

Когда миновали рощу и вырвались на ровное поле, дорога опять стала хорошей, ровнее асфальта. Шофер облизал пересохшие губы, отозвался:

— Племянницу пропивал и назюзился.

Ивин наблюдал за скучной серой дорогой. Слева и справа поля. Местами в кучки жались низкорослые березки — колки. Встречалась непробороненная зябь, у которой верхние гребешки заметно посерели — влага испарилась. Поодаль щетинилась желтая прошлогодняя стерня. А вот отметины недавней работы. Поле укатано ровно, а все-таки следы сеялок хорошо заметны, поле будто аккуратно расчесано.

Потом бензовоз, натруженно гудя, брал подъем, а когда оказался на самой вершине, Ивину открылись дали, окрашенные в целую гамму цветов: черный — от вспаханной земли, желтый — от прошлогодней стерни, коричневый и белый — от березовых рощ и сизый — от уходящей за горизонт цепочки гор.

Второе отделение разместилось в Ванюково, возле березового леса. Деревушка вытянулась в единственную улицу, и от одного конца ее до другого высились тополя: большущие, раскидистые, кряжистые богатыри из древней сказки. В летнее время деревушку закрывал зеленый шатер. Сейчас тополя просматривались насквозь. Почки набухли и выделялись — иззелена-коричневые.

Лихарев поджидал в конторе отделения, маялся у окна. Увидев бензовоз, выбежал на крыльцо, улыбаясь выпрыгнувшему из кабины Ивину. Ростом высок, лицо узкое, чуть вытянутое. Волосы темно-рыжие. Даже ресницы рыжеватые, и пушок на руках отливал золотом. На левой руке красовался темно-синий якорь: в былые времена Лихарев служил во флоте.

Ивин мрачно пошутил:

— Милиционера бы позвал, а не меня.

— Где взять милиционера-то? — возразил Лихарев. — Нету милиционера. К Пашке пойдем?

— Чего ж тянуть? Только в самом деле не знаю, что буду делать. Втянул ты меня в историю.

— На то ты и начальство.

— Думаешь, при начальстве он отрезвеет и огуречного рассола попросит?

— А, — безнадежно махнул рукой Лихарев. — Ему и завтра не отрезветь. Не умеет пить — не пил бы.

Лихарев шагал ходко. Ивин еле поспевал за ним. Смешной немного этот бригадир: комбинезон натянул поверх телогрейки, кепку вообще не признавал, легкий ветерок балуется буйной шевелюрой, перебирает медные космы. Ноги похожи на циркуль — длинные и в шаге размашистые.

Сорокины жили на краю деревни, возле амбаров. За амбарами большая лужа, не высыхающая и летом. Сейчас в ней полоскались, весело покрякивая, белые пекинские утки. Все удобства у Пашки под боком — сам себе и кладовщик, и сторож, и утки, наверно, его личные.

Во дворе непрошеных гостей встретила визгливым лаем лохматая дворняга. Лихарев сердито притопнул ногой, и дворняга, поджав хвост, спряталась под крыльцо. Уже оттуда повизгивала обиженно; какая-то несерьезная дворняга.

Лихарев двигался первым. Миновав темные сенки с терпким запахом укропа, очутились в избе, небольшой, но уютной, с самодельными половиками на полу и тюлевыми занавесками на окнах, с русской громоздкой печкой, делившей избу на кухню и горницу. Кухня была прямо сприходу.

Непрошеных гостей встретила хозяйка — Глашка Сорокина, круглолицая, бойкая женщина. Увидев Лихарева, всплеснула руками:

— Опять лезешь, охломон! И чего надо?

Когда порог переступил Ивин, Глашка поджала губы, скрестила на высокой груди руки. Насмешливо оглядела Лихарева с ног до головы, а Ивина — с откровенным любопытством. Бригадир без спроса подвинул скрипучую табуретку, сделал вид, будто сметает с нее пыль (хотя какая там пыль у такой чистюли?). Глашка с презрительной усмешкой заметила:

— Чистая. Своими огузьями не замарай.

— Принимай гостей, хозяюшка, — как можно приветливее и веселее проговорил Олег Павлович, этой нарочитой веселостью он хотел скрыть растерянность.

— Гостям завсегда рады, — отозвалась Глашка. — Купите поллитру — будете хозяевами.

— Упились уже, хватит, — заметил хмуро Лихарев. — Поди, и одеколон выдули. А браги сколько?

— Ишь прыткий! — возразила Глашка и зло прищурила красивые зеленоватые глаза. — Да я тебя, если хошь, залью брагой. Ишь какой ревизор нашелся. Видали мы таких ревизоров!

— А, была нужда вас учитывать. Вас учтешь, держи карман шире. За брагу и к ответу притянуть запросто, и притянем, дай срок.

— Не стращай, пуганая. И прикуси язык, баламут!

— Ладно, хватит трепотней заниматься, не за этим пришли. Товарищ из парткома хочет совесть твою проверить.

— Кто же не знает этого товарища? — кокетливо пропела Глашка и с бесстыжим любопытством повела зеленоватыми глазами на Олега Павловича. Ивин смутился, отвел взгляд — черт возьми, не баба, огонь. А та нехотя возразила Лихареву, продолжая щупать Ивина глазами:

— Совесть у меня как стеклышко, не чета некоторым. Не будем указывать пальцем.

Лихарев нервно постучал по циферблату стареньких наручных часов:

— Три часа стоим по твоей милости. Ивану Михайловичу доложу, он тебе покажет чистую совесть.

— Мамочка моя, убоялась-то я как! Ну прямо дрожь в коленках, стоять не могу. Страсть одна, — и вдруг зло нахмурилась: — Уходи отсюдова рыжий-палевый. Нечего тебе тут о чужой совести распространяться. На свою оглянись.

— Дура! — не сдержался Лихарев. — У тебя что здесь, — он с остервенением постучал кулаком по подоконнику, так что стекло звякнуло, а потом поколотил себя по лбу, — и что здесь!

Она презрительно усмехнулась:

— Лоб-то побереги, не медный, чай.

— Зато закаленный, — подхватил Ивин, который давно искал удобного момента, чтобы прекратить перебранку. — Небось в шелбаны мальчишками здорово играли, вот и задубел лоб.

Глашка скривила в улыбке губы:

— Сказочки для младенцев. Расскажите что-нибудь поинтереснее.

— Правильно, — улыбнулся Ивин. — Сказочки. А что же делать? Только сказочки и рассказывать. Сеять все равно нельзя.

— Во-во, — пропела Глашка, — подвели. Сейчас скажете: весенний день — год кормит.

— Нет, не скажу, грамотного учить — дело портить.

— Да уж чего. Газеты читаем.

— Ну что, Федор Алексеевич, может, ты какой анекдот знаешь? — спросил Ивин.

— И-и, — возразила Глашка. — Ничего он не знает, темный он, хотя и во флоте служил.

— Дура ты и есть дура, — устало огрызнулся Лихарев.

— Ну прямо все какие умники стали, дуракам уже и ходу нет. А рассказал бы он мне анекдот, может, я бы ему еще утром отдала.

— Убить тебя мало, Глашка, — взорвался Лихарев и стукнул кулаком по подоконнику.