Читаем без скачивания Покоя не будет - Михаил Аношкин

— Батюшки! — всплеснула она руками. — Ивин приехал. Похудел, вроде бы симпатичнее стал.

— Здравствуйте, Анна Иванна!

— Здравствуй, здравствуй, заходи, чего в дверях маячишь?

— Потом! — и Олег Павлович помахал ей рукой. В приемной Ярина секретарша Ниночка сердито выстукивала на машинке, даже головы не повела в сторону Ивина. Она пришла сюда работать года два назад — губы накрашенные, брови подведенные, ну, прямо писаная красавица. Ярин сделал сердитые глаза и погрозил ей пальцем:

— Ты у меня эти глупости брось!

И она бросила краситься, но пудру употребляла лихо — страсть не нравились ей собственные конопушки на носу. Ивин кашлянул. Ниночка глянула на него холодно и вопросительно. Парткомовцы звали Ниночку барометром Ярина. И глядя сейчас, как она сухо его принимает, Олег Павлович съежился, ох, неспроста вызвал Ярин! Вон как отчужденно смотрит на него «барометр» своими желтыми неприветливыми глазами. Ох, неспроста!

— Антона Матвеевича нет, — сказала она.

— Где же?

— Уехал с товарищем Грайским в «Дружбу». Будет утром.

— Ясненько, — вздохнул Олег Павлович. — Ясненько.

У Ивина была маленькая рабочая комната на пару с Домашневым. Когда Олег Павлович открыл дверь, Домашнев даже подскочил на стуле от радости и воскликнул:

— Ба! Ивин! Когда на этой земле?

— Только что!

Домашнев росточка маленького, чуть побольше полутора метров, лицо без растительности, со старческими морщинами у глаз. Ивин возле Медведева чувствовал себя карликом, а возле Домашнева — великаном.

— Как там Медведев? Свирепствует? На праздник?

— Не знаю, — ответил Олег Павлович, усаживаясь за свой стол — отвык от него: и чернила высохли, и на календаре — середина апреля. — Антон вызвал.

— Краем уха слышал. Ниночка вчера по секрету шепнула: ох, говорит, и злой Антон Матвеевич на Ивина. У Медведева что-нибудь напортачил?

— Понятия не имею.

— Пораскинь, может, вспомнишь.

Домашнев сочувствовал Олегу Павловичу, а зачем оно, это сочувствие? Не нужно ничьего сочувствия. Ярин тоже хорош — вызвал, а сам в «Дружбу» укатил. Впрочем, тут Грайский виноват, начальство потребовало, вот и поехал. Ох уж это начальство! Олег Павлович вышел из комнаты. Шагал по коридору и слышал свои гулкие шаги. Ничего себе новость перед праздником! Вызвал из совхоза и причины не сообщил. Обычно сообщал: мол, пошлите-ка в партком Ивина, неувязка по такому-то делу образовалась, да пусть не задерживается.

Нынче причину не сообщил. В Медведевском совхозе вроде все нормально. Сеют хорошо, после праздника зернобобовые кончат. Может, из-за путаницы в семенах? Нет, и случай пустяковый, да и Медведев не станет звонить. Из-за коров? Олег Павлович к «ЧП» прямого отношения не имел. Что разозлило Ярина? Если Ниночка сказала, что шеф злой на меня, значит, действительно злой. Мужик горячий, как говорят, завестись может с пол-оборота, пошуметь любит. Потом отойдет, забудет, если повод к разносу пустяковый, но не забудет и не простит, коль повод серьезный. Неуютная это должность — уполномоченный, кто только ее выдумал. Что случится не так, вместе с директором тянут и уполномоченного, порой ему, бедному, влетает больше, чем директору. Чего смотрел? Или вернее, куда смотрел? Почему допустил? Отчего не поправил? Как будто уполномоченный должен знать больше всех и точно определить, где тонко и где может порваться.

Ну ее к дьяволу, эту шараду! Подумаешь трагедия — Ярин на него злой! И киснуть из-за этого? Домой рвался неудержимо, праздник на носу и Максимка Егоров приехал — все обещало безоблачную погоду. И пожалуйста — шеф злой и хандрит не вообще, а злой только на Ивина. Погода испортилась — солнца нет, сплошные тоскливые тучи, вот-вот сыпанет дождь. Его еще не хватало!

А площадь перед парткомом принарядилась, у трибуны алеют флаги, целый ряд флагов, красуются новые щиты, намалеванные местным художником Ленькой Светиловым. Щиты приколочены к штакетнику сквера. На многих домах тоже трепещет праздничный кумач. У сирени, что росла под окнами парткома, почки лопнули, оттуда выглянули бледно-розовые листочки, маленькие, еще не расправившиеся. На тополе волнуются воробьи, их там насело, наверное, с полсотни, ну и стараются друг друга перекричать. Хоть уши зажимай.

Красота кругом — запеть можно от такой красоты, да вот занозу засадил Ярин в самое сердце, Домашнев тоже хорош! Дернули его за язык, что ли. Мог бы и не говорить. Как Малев, испортил настроение и в кусты. Но при чем же тут Домашнев?

Ивин решительно стряхнул с себя дурное настроение и заторопился к Егоровым. Сколько же они не виделись? Полтора года с хвостиком, давно. Изменился Максимка или нет? Женат шестой год. Волосы у Максимки копной, глаза задиристые, веселые, может, теперь построжали? Интересно, каким ты стал, Максимка, просто не терпится поглядеть, хоть бегом беги.

Совсем редко они виделись за последние годы. А ведь были времена, когда не могли прожить друг без друга и одного дня. Были да сплыли. Матери родили их в один день, первое слово «уа» новорожденные прокричали вместе. Потом под стол лазили вместе, учиться пошли в один класс. Олег с Максимкой были что братья — куда один, туда и другой. В те времена Егоровы и Ивины жили рядом, крыша к крыше. Позднее, когда еще жив был отец Максимки, Егоровы купили новый дом на другой стороне села.

Дороги у друзей разминулись после семилетки. В школе все делили пополам: и мысли, и желания, а настало время выбирать профессии — выбрали разные. Разрыв наметился, наверно, тогда, когда Егоров на каникулы ездил к дяде в Магнитогорск. Дядя работал доменщиком и водил Максимку в цех, в тот час там шла разливка чугуна. Вернулся друг молчаливым, вроде бы замкнулся в себе, отодвинулся. Олег ломал голову, переживал — никак не мог понять, что же такое стряслось с Максимкой. В августе, перед самыми занятиями в школе, остались ночевать на дальнем току. Ночь была теплая, звездная. Лежали на куче соломы, подстелив под себя тулуп и прикрывшись пологом-брезентом. Спать не хотелось, слушали шорохи и звуки ночи. Где-то за навесом смеялись — девчата с парнями баловались. За колком работал трактор. Днем бы ни за что его не услышать, а ночь приблизила звуки. В неубранной пшенице перепелка оповещала, что «спать пора», «спать пора». В глубине темного неба сорвалась звездочка, прочертила белую полоску и погасла. Максимка сказал:

— Упала звезда — человек умер.

— Брехня.

— Конечно, брехня, — согласился Максимка. — Ты знаешь, — повернулся к Олегу и горячо задышал прямо на ухо. — В домне звезд — прямо тысячи. Дядька Иван водил, показывал. Как пошел чугун, так звезды во все стороны, прямо салют. Помнишь, в кино показывали? Полился чугун, знаешь, красный такой, может, даже белый. Плывет и плывет по канавке в ковшик, на колесах такой ковшик. Вот здорово!

— А дыму-то, наверное, сколько?

— Дым — это пустяки, речка огненная — во красота. Понимаешь, чугун всегда твердый, я не знал, что может жидким быть. Домна большущая!

— Жарко?

— Еще бы! Огонь кругом. И огнем этим дядя Иван управлял. Сила-то где!

— Да, это сила, — согласился Олег, но он не догадался, что у Максимки уже зрело решение самому научиться управлять огненной рекой. Рассказу друга значения особого не придал. Когда же окончили семилетку, все и выяснилось. Егоров сразил Олега, будто обухом по голове ударил: пойду учиться в металлургический техникум. Сговаривались идти вместе — в ветеринарный. Обиделся Олег, не стал разговаривать. И разъехались в разные стороны не помирившись: один в Троицк, другой в Магнитогорск.

Первое время сердился Олег на друга, писем не писал, но скоро отмяк. Дружба продолжалась, не рассыпали ее по зернышку, как просо, сохранили. Тосковали, если подолгу не встречались. Первая невидимая грань отчуждения легла после Максимкиной женитьбы лет шесть назад. Жену друга не знал, не было случая познакомиться. Когда Максим приезжал к матери в гости с женой, то получалось так, что в отъезде оказывался Олег.

Отец у Максима умер год спустя после свадьбы сына. Подавился костью, за обедом, в одночасье и умер. Глупо и обидно получилось. Прошел солдат от Волги до Берлина и по-смешному погиб дома. У Олега отец не вернулся с войны, утонул в Днепре, когда его форсировали в сорок третьем.

Возле дома Егоровых Олег Павлович замедлил шаг, собраться хотел с мыслями. Хотел предстать перед другом, что называется, в спортивной форме. Прежде чем открыть дверь в избу, откашлялся в кулак, и после этого решительно потянул за скобу. Открыв, спросил:

— Можно?

Ждал: выскочит навстречу Максимка и закричит:

— Входи же, бродяга!

Вместо этого услышал незнакомый женский голос:

— Да, да, пожалуйста!

Олег Павлович перешагнул порог, прикрыл дверь и оробел, увидев стройную невысокую женщину, белокурые волосы сложены на самой макушке вороньим гнездом, и это ему бросилось в глаза, потому что ни разу не видел, чтобы женщины так носили волосы. Олег Павлович поздоровался и сказал: