проблем, а то и понижения по службе. А директор мечтал спокойно дослужиться до пенсии, которая была не за горами. За одну минуту он вспомнил все свои промахи за прошлый год: облезлая лестница, сломанный фонарь на заднем дворе, выцветшие обои в зале и злосчастные растрескавшиеся углы коридоров. Громко вздыхая, Кульман мысленно молился, чтобы великий князь ничего не заметил.
Другие педагоги, видя тревогу директора, тоже нервничали. Они беспрестанно поправляли то волосы, то воротники и лацканы форменных мундиров. Князь — молодой энергичный человек, он вряд ли желает видеть усталые угрюмые физиономии. Поэтому педагоги изо всех сил старались натянуть на лица радостные улыбки, уместные при встрече знатного гостя.
Издали показалась карета. Встречающие зажужжали в беспокойстве, предчувствуя волнующий момент. Карета приблизилась к главной площади и остановилась у парадного входа. Кульман бросился к ней и сам отворил дверцу кареты, приглашая его высочество выйти. Спина директора выпрямилась как доска. Он согнулся в почтительном поклоне, а затем открыл было рот, чтобы поприветствовать гостя. Но тот приложил палец к губам, призывая к молчанию. Кульман послушно кивнул, прикрыл рот рукой в знак понимания и поцеловал свой палец.
Николай Константинович вышел из кареты один и, оглядев присутствующих хозяйским взглядом, позволил провести себя в здание лицея. Взгляд у молодого князя был рассеянный, он не обращал внимания ни на замаскированные зеленью углы, ни даже на собственный портрет, висящий в вестибюле. В ответ на подобострастное бормотание директора он отвечал только: «Да-да, очень мило».
Кульман проводил князя до кресла в первом ряду. Рядом с Николаем Константиновичем расположился и сам директор, на лице которого застыло заискивающее выражение, и другие преподаватели лицея. От нервного напряжения Кульман беспрерывно потел и поминутно вытирал лоб платком.
Спектакль начался по знаку Якова Спиридоновича. Лицеисты играли из рук вон плохо. Хуже того — снова куда-то запропастился треклятый Савин. Все заметно волновались, кроме князя, важно восседавшего на почётном месте. Его лицо было строгим и неприступным. Якову Спиридоновичу становилось не по себе, когда Николай Константинович рассматривал зал в свой маленький бинокль. Директору казалось, что великий князь нарочно выискивает недостатки.
В самый разгар спектакля входные двери в зал вдруг с грохотом распахнулись. Раздался гневный возглас, от которого все зрители испуганно обернулись.
— Значит, так вы решили поздравить своего великого князя с днём рождения?!
И в зал вошёл великий князь собственной персоной в окружении трёх красавиц. Это зрелище поразило собравшихся как гром среди ясного неба.
— Почему меня никто не встречает?
Кульман почувствовал, что у него земля уходит из-под ног. Лицеисты, выступавшие на сцене, замерли в страхе и растерянности. Словно пробудившись ото сна, Яков Спиридонович всмотрелся в лицо молодого человека, сидевшего рядом с ним на месте князя, а потом бросил взгляд на сцену. Заметив, что Хватов давится от смеха, директор лицея снова начал нервно искать глазами Савина. Не обнаружив его среди юных актёров, Кульман обомлел от страшной догадки.
Князь Николай Константинович подошёл к первому ряду. Изумлённые зрители встали. Подобно Кульману, они обращали взгляды то на настоящего князя, то на самозванца. Очнувшись от испуга, директор схватил сидящего с ним рядом юнца за ус, и тот мгновенно отклеился. На почётном месте сидел вовсе не великий князь, а пройдоха Савин!
Яков Спиридонович затрясся мелкой дрожью и с ног до головы покрылся холодным потом от страшного предчувствия. Боже, какие беды теперь обрушатся на его бедную директорскую голову! В зале наступила такая тишина, что, казалось, даже пролетающая над головами муха от удивления села на чьи-то очки.
Савин нисколько не удивился. Без малейшего смущения он браво поприветствовал князя, протянув ему руку.
— О, так вы тоже великий князь? Очень приятно, Николай Герасимович Савин, — непринуждённо улыбнулся лицеист.
Восхищённый дерзкой шуткой, князь Николай Константинович расхохотался на весь зал. Три девушки, сопровождавшие его, залились столь заразительным смехом, что все присутствующие почувствовали мгновенное облегчение и подхватили их веселье. Одна из девиц, отличавшаяся блестящими светлыми кудрями, внимательно посмотрела на Савина и, отметив, что лицо у него волевое, с правильными чертами, соблазнительно улыбнулась юному храбрецу. Он не растерялся и быстро подмигнул ей в ответ.
Николай Константинович бросил оценивающий взгляд на публику и легонько похлопал в ладоши.
— Ну и артист! Вот это я понимаю — спектакль! — одобрительно произнёс он.
Оглядев своё место и показав жестом, что всё в порядке, великий князь вновь обернулся к проворному лицеисту.
— Что ж, давайте вместе досмотрим.
— Спектакль, скажу я вам, замечательный. Особенно хороши флагоносцы, — светским тоном произнёс Савин, не выходя из роли.
Зрители притихли и теперь с любопытством наблюдали за Савиным и великим князем. Казалось, весь спектакль переместился в первый ряд. Князь жестом пригласил лицеиста сесть с ним рядом, справа, в кресло Кульмана. Тот охотно плюхнулся, бросив насмешливый взгляд на директора лицея, оставшегося без места, так как слева от Николая Константиновича расположились его спутницы и свободных кресел в первом ряду не осталось. Великий князь подал знак рукой, и спектакль продолжился под ошеломлённый шёпот в зале.
4.
На заднем дворе императорского лицея стояла неестественная тишина, хотя здесь собрались все воспитанники и преподаватели. Лицеисты выстроились в несколько рядов. На всех лицах были написаны напряжение и страх. Яркое февральское солнце безжалостно озаряло Николая Савина, который стоял перед строем на коленях. Лицо дерзкого лицеиста казалось высеченным из камня, глаза его застыли, словно у статуи с надгробного памятника. Савин уже знал, что его отчисляют из лицея, но не подавал виду, насколько ему больно от этой мысли.
Кульман подошёл к нему и торжественно развернул лист бумаги с написанным сегодня утром приказом.
— Лицеист Николай Герасимович Савин совершил дерзкое, невиданное доселе нарушение дисциплины. С завтрашнего дня он будет отчислен из лицея и переведён в регулярную армию, — делая ударение на каждом слове, прочитал директор.
Савин ухмыльнулся, показывая, что готов подчиниться воле директора. Но когда он попытался встать с колен, Яков Спиридонович резко нажал на его плечо. Это означало, что приказ оглашён не до конца.
— Также лицеист приговаривается к телесному наказанию в сорок розог. Приказ привести в исполнение немедленно, — с явным удовольствием в голосе объявил директор.
На лице Кульмана заиграла злорадная улыбка.
В то же мгновение двое крепких солдат подхватили Савина так, чтобы он не сопротивлялся, и повели к лавке для исполнения экзекуции. Такого поворота юноша не ожидал. Что угодно, только не это позорное унижение перед товарищами! Савин заорал что было мочи, стал вырываться из рук солдат, наступил одному из них на ногу. Но хватка была железной — не вывернуться, не
