ищете — под копытами моего жеребца?.. О чем вы причитаете из-под копыт? Где ваш надменный тон? «Pity for те, emperor! I ask of mercy![7]
» — ax, вот о чем вы теперь!..
…Что это, однако, что?.. Померкло солнце, тьма окутала ристалище, тугая, тесная тьма. И как тогда, годы и годы назад, шаги кого-то огромного впереди, с кем не разминуться в этой тесноте.
Он тяжело ступает навстречу, а ты, уже не великий ТЫ, а совсем крохотный, ты сжимаешься в необъяснимом ужасе, чтобы сделаться еще меньше и незаметней.
Однако ОН, СТУПАЮЩИЙ, останавливается рядом с букашечным тобою и произносит голосом… О, ты никогда не слышал его, но ты, как и тогда, узнаёшь его по голосу… «Бедный Павел, бедный, бедный князь!..» — печально произносит ОН, твой могучий прадед, и проходит сквозь эту тьму мимо, обращая стоячий воздух в ветер колыханием своего плаща.
О чем он, великий прадед? Но ты, как и тогда, не спросишь, голос твой слишком слаб для этого. Только плащ впереди полощется на ветру, как военный стяг…
…Как всегда при этом видении, в последнее время повторявшемся все чаще, император, не успев до конца пробудиться, вскочил на постели во весь рост и прижался к холодной стене, словно пропуская мимо себя могучую тень. Полное пробуждение настало позже. И тогда он, вновь улегшись под пуховую перину, стал раздумывать о мрачных пророчествах, уже давно клубившихся вокруг него.
Кому это вздумалось (нынче и не вспомнишь) явить ему прорицателя по имени Авель? А тот возьми да и напророчь, что-де царствовать тебе общим счетом четыре года, четыре месяца и четыре дня. Император был крепок здоровьем, и никакая хворь не могла бы свести его в могилу за столь короткий срок. Что же разумел дурак Авель?
Да ясно же что! То самое, за что и гнить ему, дураку, в остроге до скончания века…
А прежде Авеля кликуши какие-то пели ему недоброе: в пенье том вроде как царствия лишали, но то давно уж было, еще в гатчинскую бытность. Не иначе как матушка расстаралась их к нему подослать.
Ну а это, вчерашнее, и ни к чьему умыслу не пристегнешь. Супруг, Марии Федоровны развлечение, — гадательная книга царя Соломона. На страницу шарик из хлебного мякиша кидаешь — он и указует грядущее. Забава, не более. Вот и он давеча позабавиться возрешил. Да только забава получилась невеселая. Шарик покатался немного и уткнулся в ответ, самый из всех короткий. Всего-то в нем три цифры и было: 444. Три четверки. Неужто те самые Авелем отмеренные четыре года, четыре месяца и четыре дня?
Книгу бесовскую повелел тотчас спалить в камине, дабы государыня дуростям более не предавалась, однако же запало в душу, до сего часа не унять.
Хотя вообще-то император благоговел перед тайнами. Но не пред такими же! Нет — перед истинными, великими, перед самыми непостижимыми тайнами бытия, какие дуракам наподобие Авеля и не грезились, перед мистическими тайнами алхимии и кабалистики, перед умеющими себя охранять тайнами древних веков…
Лишь тут он вспомнил о завтрашней аудиенции и мысленно одобрил себя за то, что дал согласие на нее.
Мальтийский орден святого Иоанна Иерусалимского — это вам не лапотник Авель, возомнивший себя провидцем; это само средоточие тайн, овеянных веками. Слышал он, что и тайны уничтоженных в давние времена тамплиеров также перекочевали туда, на Мальту.
И вот ныне этот орден после происшедшей там, на Мальте, le revolution (боже, и туда добралась!) покорно просит приютить его на брегах Невы. Да не просто приютить, а еще и возглавить! Что ж, орден славный, прошедший через Крестовые походы, ничем не замаравший рыцарскую честь. И не приютить его было бы не по-рыцарски.
Католический, правда, орден-то, и возглавлять его православному государю — оно, быть может, как-то…
Но ведь и то сказать: не языческий орден — христианский. И всем католическим государям будет в пику, что праведный орден обрел пристанище не в их владениях, а на сей угодной Богу земле.
Что еще хорошо — это как мудро решили вместе с Ростопчиным обставить сию аудиенцию. Так, чтобы митрополиты не роптали между собой. Вроде как никакой такой аудиенции — случайно забрели странствующие по свету рыцари, такое вот Божие провидение; отчего ж в таком случае государю-рыцарю их и не принять?..
А гроссмейстер Мальтийского ордена и в титуловании весьма недурно звучит. Император к сорока девяти своим титулам мысленно приставил и этот — выходило нехудо, очень даже нехудо…
Мысли об этом настолько ублагостивили его после давешнего наваждения, что снова потянуло в сон, и Морфей не замедлился, начал вязать своими путами, попавши в кои, уже не различаешь, где сон, где явь.
Вот он, австрийский Франц Третий… Миг назад лишь едва-едва подумалось о нем —
и вот он уже, поглаживая эфес шпаги, стоит, вызывающе ухмыляется.
А вы не ухмыляйтесь, венский братец! Или на ухмылки вы только храбры?
Коли угодно — шпаги наголо! Jetzt werden voir vom Degen Ihre Backenbarte schneiden![8]
И что за стойка-то у вас? Кто так, право же, держит шпагу? Перед вами не шенбрунский щеголь и не какой-нибудь провинциальный бретер, перед вами истинный рыцарь, император величайшей в мире империи. Вдобавок — позвольте вас просветить — великий магистр древнего рыцарского ордена святого Иоанна Иерусалимского — вот, в конце концов, кто перед вами, Der osterreichische Esel mit der Krone auf dem Kopf[9]!
Ну же! Ну! И не до первой крови, а до полной виктории! Осторожничать не в моем нраве!.. Отступаете? А мы вот так! Вот так! Вот так!..
Отец Иероним,
старейший рыцарь, а также иерей и хранитель тайн ордена, 90 лет
Когда глаза твои слепы, то ночь предпочтительнее дня, ибо ночная тишь избавляет разум от мирской суеты, делает его неподвластным никому, кроме Господа. И чувство такое, будто на эти часы, пока укатывается на покой дневное светило, прозревают бельма твои.
Слеп он, дважды слеп был нынешним днем, отец Иероним, когда комтур Литта обволакивал словесами, а сам он, старейший из рыцарей, столько повидавший на своем веку, покуда был зряч, не сразу за теми речами распознал мирское, суетное, ведущее к спасению лишь бренной плоти ордена, но никак не духа его.
Да, благословенная Мальта потеряна для них, и похоже, что потеряна навсегда, — тут комтур, пожалуй, прав. Иссякла с веками плотская мощь ордена, позатупились мечи, и когда четверть
