своих нарядах времен Людовика XV, густо пропахших снадобьями против моли.
— Посему, — продолжал комтур, — вам надлежит облачиться в эти доспехи.
Доспехи, на которые он указал, были вовсе дрянные, скорее всего даже не настоящие, стальные, а сделанные из тонкой жести — должно быть, взятые комтуром на время у каких-нибудь комедиантов.
— Дело долгое, — добавил граф, — а фельдъегерь уже сейчас прибудет, так что прошу вас, братья, немедля приступать к переоблачению.
Смущенные рыцари приступили с торопливостью необычайной. Пока они в углу громыхали железом, граф Литта обратился к фон Штраубе:
— А тебе, сын мой, полагаю, вполне достаточно будет лишь надеть вот эту кирасу и сменить шпагу вот на этот благородный меч.
Фон Штраубе вынужден был подчиниться. И хотя меч, врученный комтуром, был в самом деле весьма благородный, времен, вероятно, конца Столетней войны, и кираса такая, что лет двести назад надеть ее, поди, и герцогу иному не зазорно было бы, так что рядом с выряженными комедиански братом Жаком и братом Пьером он смотрелся вполне рыцарем, но чувство неловкости от устроенного машкерада с этой минуты уже не покидало его.
Сам граф Литта тоже быстро надел кирасу и подпоясался мечом. Затем позвонил в колокольчик, и его безмолвный лакей вынес и раздал всем синие плащи с восьмиконечными крестами святого Иоанна Иерусалимского.
После того как все обрядились в эти плащи, комтур оглядел свое воинство и сказал удовлетворенно:
— Ну вот, братья, мы, кажется, и готовы. Осеним же себя крестным знамением и можем отправляться в путь.
В ту же минуту дверь распахнулась и на пороге появился фельдъегерь в гвардейской форме. Чуть замешкался, несколько удивленно глядя на странное облачение всех, в особенности орденских братьев Пьера и Жака, но выправки при этом не потерял.
А выправка, какая выправка была! И косица, белоснежная, аккуратнейше сплетенная, как по линеечке лежала вдоль заднего шва шинели.
Вытянулся во фрунт, отсалютовал шпагой и громко провозгласил:
— По приказанию его императорского величества, капрал лейб-гвардии Семеновского полка Двоехоров! Приставлен сопровождать вас во дворец! Прошу следовать за мной, господа мальтийские рыцари!
У подъезда их ожидала повозка, немало удивившая фон Штраубе. За год, что провел в Санкт-Петербурге, он таких не видел ни разу. В отличие от тех голых помостов на колесах, что смерды тут называют телегами, у этой все же были дощатые борта, однако сверху не имелось никакого покрытия. В таких, должно быть, преступников возят на казнь, чтобы всем уличным зевакам было видно, подумал он и вопросительно взглянул на комтура.
Тот по глазам молодого барона понял его безмолвный вопрос и вздохнул:
— Ничего не поделаешь, сын мой, так надо, видит Бог, так надо… — и первым влез в повозку.
Вслед на ним братья Пьер и Жак усадили туда отца Иеронима, затем, громыхая жестью влезли сами. Последним в нее забрался фон Штраубе.
Кучер хлестнул лошадей, и повозка тронулась. Впереди поскакал верхом гвардеец Двоехоров, указывая путь ко дворцу. Ему приходилось придерживать коня, чтобы не оторваться от повозки с рыцарями.
С неба на непокрытую голову фон Штраубе падали белые мушки. Непокрытая также голова комтура Литты с черными, несмотря на его преклонный возраст, волосами была уже совсем белой от снега.
— Отчего же повозка не крытая? — спросил фон Штраубе графа.
— Ах, так надо, сын мой, — дрожа от холода, сказал тот, — видит Бог, так надо. Государь должен увидеть нас из окна дворца.
Фон Штраубе тоже ежился от холода. Мальтийский плащ был слабым от него укрытием. Белые мушки западали за ворот, железная кираса холодила грудь. И думал он о тайне, о великой тайне своей, волею Господа занесшей его в эти хмурые северные края.
По соседству слышался жестяной шелест, как шепчет листва осенью, — это дрожали под своими жестянками орденские братья Жак и Пьер.
Только могучий слепец сидел недвижный, как утес, безразличный и к снегу, и к стуже, лишь бормотал что-то, вглядываясь в свою вечную ночь. Он словно разговаривал с кем-то, взиравшим на него из этой ночи. Фон Штраубе прислушался и смог разобрать слова:
— Peccavi, Dei, рессаvi…[17] — бормотал отец Иероним. И только тот, к кому он обращался, мог знать, что за грех слепец имеет в виду.
Фон Штраубе стал оглядываться по сторонам.
В этот рассветный час город уже пробудился целиком. Вот гвардеец Двоехоров отсалютовал шпагой одному из проезжающих мимо экипажей, а затем непонятно за что погрозил кулаком вытянувшемуся перед ним городовому. Вот повстречался разъезд конногвардейцев, вот, скрипя снегом, куда-то вышагивала рота егерей. Да и прохожие, даже статские, не сновали, не шли, а тоже именно вышагивали со строгой военной выправкой, и платьем более походили на военных. Таков уж был санкт-петербургский штиль, отчего этот холодный город тоже напоминал какой-то военный орден, только не рыцарский, а более соответствующий здешней суровой природе и нынешним временам.
На повозку с рыцарями, правда, косились, но делали это без усмешек — усмешки, видимо, также мало подходили под устав этого угрюмого города, где и роскошные дома были, как казармы, строго вытянуты в линии вдоль рек, подобных фортификационным рвам.
И только дети здесь еще оставались детьми. Когда мимо повозки с рыцарями проезжала дорогая карета, фон Штраубе услышал детский голос, донесшийся из ее окна:
— Mon pere, regadez! Le défile des comediens![18]
Почувствовав стыд, он с некоторой укоризной посмотрел на комтура. Граф, однако, явно не замечал и не слышал ничего творящегося вокруг, лишь знай наборматывал себе под нос одну и ту же фразу по-русски:
— Странствуя по Аравийской пустыне и увидя благословенный Господом замок сей…
Между тем холодные белые мушки, уж отнюдь не aравийские никак по происхождению своему, все убеляли и убеляли его непокрытую голову…
Глава III
Аудиенция, во время которой комтур Литта иногда ступал по весьма тонкому льду, а на барона фон Штраубе сошло наитие
— Странствуя по Аравийской п-пустыне и увидя… увидя благословенный Господом з-з-замок сей… — с трудом, немного заикаясь, выговаривал коленопреклоненный комтур — видно, за дорогу до самых костей промера.
Фон Штраубе, тоже, как и все рыцари ордена, коленопреклоненный, тем временем, хоть и следовало глаза приопустить, этим наставлением, полученным от комтура, пренебрег и не в силах себя перебороть вопреки этикету взирал на государя.
Император был невысок, но довольно статен и складен. Лицо его при всей подчеркнутой строгости выражения, приличествующей торжественности момента, из-за некоторой курносости императора казалось улыбающимся.
Рядом с ним стоял молодой красавец граф Федор Ростопчин, коего фон Штраубе уже издали видел
