знал, сможет ли его хоть что-то вернуть.
– Успешно?– интересно, что его девушка хочет услышать в ответ? Ну, если не ложь, которую, конечно, услышит.
– Да как сказать?..
Сказать стоило бы правду: успешно и даже дважды успешно. И не выгони Марина его со смехом словами: “Дай мне хоть сколько-то поспать, а то завтра вы потеряете меня на съемках”,– на цифре два они бы вряд ли остановились. И нет, он не помнил, что дома его ждут. Это измена. Предательство. Гадость. И ему есть за что каяться. Он трус. Он не хочет каяться. Он не хочет сложных разговоров. Было бы хорошо, если бы как-то все само собой разрешилось. Так же бывает?
В конце концов, сбегает от недоверчивых, полных мольбы глаз, в которых знание про его предательство замешано на надежде, что ей достаточно хорошо будут врать и достаточно упорно отрицать очевидное.
А на работе его встречает другой взгляд. Сначала искристый тем же счастьем, что плещется в нем, а потом понимающий. И губы, кривящиеся в улыбке всезнания. Что ж – другая женщина, другой опыт жизни, другой характер. И боль в ней другая. И безразличие, выращенное на этой боли.
И тут уже он чувствует себя тем, кому не дают правдивых ответов. И не задают важных вопросов. И не настаивают, хотя ему бы хотелось, чтобы настаивали! Если бы она требовала, спрашивала и настаивала, Даня бы понял, что он что-то значит, что ей тоже важно. И, наверное, набрался бы сил сказать в надежду другой, что все закончилось. Но никто ни о чем его спрашивать не собирается. В конце концов, а вдруг эти темные волосы в рыжину сегодня вечером пропустит через пальцы совсем другой мужчина и утонет в ее губах ощущением полного права? А вдруг она давно не одна, как и сам Даня? Почему он не спросил об этом ночью? Дурак!
Вот ведь странно, столько времени прошло с их расставания. Молодая и красивая женщина так и не представила коллективу кого-то, кем заменила Даниила, хотя он почему-то ждал, что место перестанет быть вакантным очень быстро. Если не из своих, с площадки, то были же спонсоры, руководители каналов, с которыми то и дело пересекалась Марина по работе, да и просто различные денежные люди при должностях.
Не знай он свою начальницу так близко, как имел удовольствие и несчастье познакомиться, Шмелев еще бы допустил, что ей никто не нужен, но ей, страстной, нежной, горячей женщине, конечно, был необходим мужчина, оберегающий и любящий, умеющий оценить такой подарок судьбы. И он должен был быть. Как иначе-то?
– Даниил Андреевич, вы нам нужны,– голос строгий и совершенно спокойный. Ни на полтона не выше, чем обычно. Можно подумать, что ему эта ночь приснилась.
Ну, хоть рукой задень! Схватись за него, как иногда бывает! Ничего такого! Ты же можешь! Нет, работа и только. “Даниил Андреевич – тут, Даниил Андреевич – там!” Чисто Фигаро!
– Привет!– ловит ее за локоть в коридоре телестудии.
– Дань, да не суетись ты так!– снимает его ладонь с предплечья.– Чего в жизни не бывает. Мы перегрелись вчера и оступились. Взрослые люди. Переживем.
Серьезно? Вот она это сейчас в здравом уме и твердой памяти несет? Боже, дай мне выездных съемок полной мерой! Мне нужно понять эту сумасшедшую и доказать, что произошедшее – не “случайность взрослых людей”. Какой дебил научил тебя, Мариночка, этой фразе?!
Безусловно, в их работе есть масса плюсов. Да, кормят каждое лето комаров, вывозя детей в лесной лагерь, но зато – полная изоляция от всего мира. От проблем, что кажутся здесь такими важными, а там не стоят ровно ничего. Под шум сосен и шебуршание живности все воспринимается куда как тоньше и точнее. В том числе и правда жизни и любви.
– Маринк, это не случайность! Мы – не случайность!– шепчет он ей, стоя близко, близко, словно желая, чтобы в этом коридоре их увидел каждый вот так, в совместности.
А еще он дышит ее ароматом. Духами. Цитрусовым гелем для тела, запах которого смывал под утро в душе собственной ванной комнаты.
– Дань, ну ты еще скажи, что это любовь!– в голосе что-то похожее на презрение или насмешку над его романтизмом.
– И чем же тебя, солнышко, не устраивает любовь ко мне?– еще ближе – так, что дыхание становится общим.
– Всем,– выдыхает в общий воздух женщина.– Всем она меня не устраивает, Даниил Андреевич.
А в глазах пелена его близости. И он это видит. И не верит ей. Нужно полдвижения, чтобы прижаться к ее телу своим, а она не пытается отойти. Врет. Лучше него врет, но тоже врет. И что звучит перспективно – не отрицает свою любовь. Она королеве всего лишь не походит. Не такую любовь себе планировала железная леди их проекта.
– Ты передумаешь!– добавляет он в общее дыхание еще слов. Пусть кружат вместе с другими.
Что же, лес их рассудит. Лес им покажет. И да пребудет с ними полтора месяца лесной жизни в почти цивилизованных условиях (холодный душ и кровати в отремонтированном корпусе полуразрушенного некогда пансионата, а сейчас одной из стационарных площадок “Точки взросления” точно гарантируются), чтоб объясниться, притереться к новым обстоятельствам и доказать друг другу, что они вовремя и по делу рядом. А любовь самая правильная. Он так решил. И он не ошибется больше.
Она отступает назад. Воздух уже не общий. Чьи-то чужие шаги по коридору:
– Андрей Михайлович, я хочу обсудить с вами вопросы по организации выезда на точку “Лес” для съемок.
Подхватывает продюсера под руку. Проводит пальцами по его запястью. Улыбается светло и нежно. И этот гад светится начищенным медным тазом. А у самого семья! Две дочери, пацан младшего школьного возраста и жена заколебавшаяся караулить отца семейства. И при всем этом богатстве он пускает слюни на свободную женщину. Что ты ей предложишь? Стать любовницей? В свободное от семьи время скрашивать досуг? Скотина! И Мариночка хороша! Нашла кому глазки строить!
Кстати, а может, это именно он сегодня вечером придет обнимать одно высокое стройное тело и целовать губы, которые нельзя целовать никому, кроме Дани? Слухи-то бродят. Вдруг дым да не без огня?
Хорошо, что с дуру не разоткровенничался с собственной девушкой. А то вернулся бы в середине июля к разбитому корыту. Идиот!
Нет уж! Сначала надо выяснить все с любовью, а потом, может, рубить с плеча неплохие в целом отношения с вполне приличным человеком.
Только
