университете и, с отличием сдав экзамен по нравственным наукам, в 1899 году получил ученую степень бакалавра искусств. Экзамен оказался всеобъемлющей проверкой отраслей философии, которые было необходимо знать англичанину XIX века, желающему служить в качестве государственного чиновника или духовного лица. Учась в Кембридже, Сид стал писать свою фамилию как Gibbes, после того, как случайно обнаружил, что, с исторической точки зрения, такое написание более правильное.
Его ранние студенческие годы были безмятежные и счастливые. Периоды усиленных занятий перемежались каникулами, которые он проводил дома в Ротерхеме или же на живописной семейной даче в Нормантоне-на-Тренте. И дома, и за городом Сид и Винифред получали удовольствие от общения друг с другом и находили много занятий, которые нравились им обоим. Они любили вместе ходить за покупками и посещать антикварные лавки. Читали друг другу, занимались фотографией, в которой Сид успел набить руку.
Гиббсы представляли собой благочестивое англиканское семейство. Две дочери вышли замуж за священников, да и Гиббс-старший лелеял мечту, чтобы Сид связал свою судьбу с церковью. Поступив в 1895 году в университет, из мирного окружения Сидней Гиббс попал в беспокойную, приводящую к душевному разладу обстановку. Для серьезного студента поступление в высшее учебное заведение почти всегда представляет собой событие, открывающее глаза на многое и расширяющее его кругозор. Однако Гиббсу было суждено оказаться в Кембридже в такой период времени, когда различные направления философской и научной мысли переплелись между собой, создав кружащую голову атмосферу.
В продолжение более чем половины столетия английская читающая публика наблюдала за конфликтом между наукой и религией. Вдумчивые духовные лица, журналисты, ученые публиковали свои чрезвычайно серьезные статьи, ведя заочные жаркие споры на важные, вновь возникшие темы. Эти новые идеи, казалось, с одной стороны, угрожали основам христианской религии и самой цивилизации, но, с другой, они как бы открывали перед обывателями новый, смелый, чуть ли не безграничный мир, которым могло владеть освобожденное человечество. Напор и самоуверенность ученых и их сторонников заставили церковников и социальных консерваторов перейти к обороне. Это смутило и вызвало тревогу викторианского христианского общества, которое разъедал страх, что такой поворот событий угрожает какому-то существенному и ценному элементу жизни, наряду с робкой, но упрямой надеждой на то, что обещание прихода нового светлого будущего непременно сбудется.
О влиянии промышленной революции, росте значения среднего класса и успехах науки того периода написано больше, чем о столкновении этих сил с церковными канонами и о последовавшем в результате подрыве религиозных устоев. Однако влияние это оказалось существенным, поскольку сделало возможной полную секуляризацию общества, создав атмосферу, в которой атеизм стал не только почтенным мировоззрением, но также, в глазах многих тогдашних и нынешних представителей общества, явился признаком интеллектуального превосходства. Общество как таковое осталось без компаса, по которому оно могло бы сверять свою деятельность — как в вопросах религии, социального устройства, политики, экономики, так и в решении домашних проблем, — и оказалось в тупике, из которого мы до сих пор не можем выбраться.
Естественно, узлы этих проблем были завязаны главным образом в университетах, причем Кембриджский проявлял особое рвение. Интересно отметить, что до 1850 года физика называлась натурфилософией, поскольку до того времени она разделяла те же метафизические взгляды, что и вся философия. Кембридж особенно гордился учеными, которых он выпестовал — в их числе находились Ньютон, Седжвик и Дарвин; их увлеченность концепцией эмпирических данных, которые можно проверить и которые являются единственной основой подлинных знаний, можно увидеть в том факте, что в дальнейшем все аспекты философии стали называться «этическими науками».
В колледж св. Иоанна Гиббс поступил, не утратив своей веры, и новые веяния подействовали на него не сразу, потому что его христианские корни были прочны. Однако он постоянно подвергался воздействию литературы, которую Бернард Рирдон называл «разлагающей», и это чтение, возможно, невольно стало подтачивать основы, на которых зиждились его вера и устремления. Когда Сид готовился к экзамену по этическим наукам, его внимание было сосредоточено на политической экономике, этике и психологии. Треть экзамена была посвящена относительно новой дисциплине — психологии. Этой области знаний было непросто получить всеобщее признание, поскольку умственные процессы невозможно измерять и оценивать таким же способом, как данные других научных исследований. Однако со временем психология стала получать признание и даже выходить на передний план, становясь предметом дискуссий и спекуляций относительно природы человеческого интеллекта. Центральная проблема заключалась в том, может ли человеческий разум, рассматривавшийся большинством современных ученых как продукт чисто естественного развития — эволюции, объективного опыта, социальных условий и тому подобных факторов, — что-то знать о Боге, Который над природой.
Большинство книг, которые изучали серьезные студенты, относились к этому скептически. В работе «Основания психологии» (1885) Герберт Спенсер рассматривал интеллект как конечный продукт нервной системы животного. Лестер Уорд в «Динамической социологии» (1883) высказал предположение, что ядро высшей нервной системы заключено в сгустке протоплазмы. Дж. Генри Льюис в работе «Физическая основа интеллекта» (1877) утверждал, что умственные процессы представляют собой лишь иной аспект физических процессов, в то время как «душа» является субъективным восприятием объективных физических явлений. В «Основах физиологии интеллекта» (1874) Уильям Карпентер жестко поставил вопрос: «Может ли интеллект, основывающийся лишь на физических началах, познать находящееся за их пределами?» Дарвин, чей авторитет к этому времени стал огромен, в своей «Автобиографии» поставил этот вопрос еще острее: «Можно ли доверять интеллекту человека, который, я совершенно уверен, развился из интеллекта самого низшего животного, когда он делает такие важные выводы» относительно Бога и сверхъестественных явлений]?
Эти удары, направленные на то, что прежде считалось устоявшимся, хотя и ограниченным представлением о Боге, дали о себе знать. Аргументы сомневавшихся звучали весьма убедительно, и лишь немногие задумывались над тем, что Дарвин и его единомышленники сами делали довольно сомнительные выводы относительно природы интеллекта, возникшего по тем же причинам, т. е. имеющего низкое происхождение. Но всех по-прежнему волновал вопрос: «Можем ли мы что-то знать о Боге?
Не были ли все наши прежние представления всего лишь игрой воображения?» Два вопроса, связанные с психологией, «Формирование веры» и «Психология процесса рассуждения», которые должны были стать темами работ Гиббса, входивших в экзамен но этическим наукам, свидетельствуют, что на него было оказано вредное влияние, о котором мы говорили.
Но худшее было впереди. Покинув колледж св. Иоанна, Гиббс стал заниматься на курсах богословия при Кембриджском и Сейлсберийском университетах. Растерянность и неуверенность не получившего семинарской подготовки Гиббса сменились чуть ли не паникой — такую ситуацию создали богословы, невольно нанеся самим себе ущерб. После того как эмпирические науки стали доминировать, эти богословы не захотели допустить существования таинственной
