Противоядием против болезней свободного рынка обычно считают государственное регулирование. Это не совсем точно — чиновничья бюрократия не более компетентна, чем бюрократия корпораций и толпы спекулянтов. Важно, что делает государство. Администрация президента Гувера и чиновники Федеральной резервной системы США пытались противостоять надвигающемуся кризису, но делали это в полном соответствии со священными принципами либерализма — вкачивали кредиты в корпорации. В. А. Гидирим, который считает главным объяснением краха 1929 г. «неразумные экономические мероприятия государства» (что, конечно же, преувеличение — причины, как мы видели, лежали глубже), так комментирует государственные меры: «Во-первых, Федеральная резервная система, отвечающая за контроль над ростом денег и кредита, предприняла в 1927 г. меры по увеличению денежной и кредитной эмиссии именно тогда, когда экономические показатели обещали спад. Это была первая попытка противостоять экономическому циклу за все 30 лет существования ФРС. Поначалу казалось, что с помощью кредитной эмиссии (объем кредитования увеличился в несколько раз) удастся избежать спада. И несмотря на короткое оживление начала 1929 г, основная часть всех кредитов досталась рынку ценных бумаг: ушла на биржевые спекуляции»[8]. То есть, вместо того, чтобы лечить болезнь — снижать разрыв между объемами финансовых спекуляций и реальным объемом рынка, государство вкачало средства не в потребителя, а в частный капитал, поощрив усиление спекуляций. «У меня нет опасений за будущее нашей страны. Оно светится надеждой»[9], — заявил при вступлении в должность в марте 1929 г. президент Гувер. Но именно в это время цены бумаг Уолл-стрита качнулись вниз. Государственное регулирование Гувера и дальше будет оставаться в рамках либеральных догматов. Конечно, «лечение» этого «доктора» не может быть «главным объяснением» болезни, но оно явно способствовало ее обострению и длительности.
Между тем крупнейшие финансовые олигархи начали чувствовать угрозу, но их социальная роль заставляла действовать в собственных интересах, спасать себя, дестабилизируя рынок. Если верить крупнейшему американскому финансисту Д. Моргану, для него сигналом к уводу средств с рынка стал разговор с чистильщиком обуви, который просил совета — куда вложить деньги. На слушаниях в конгрессе Морган сказал: «когда на рынок приходит чистильщик обуви, профессионалу на этом рынке делать больше нечего, и надо уходить»[10]. Даже если Морган придумал красивую легенду, резон в этих словах был — расширение числа вкладчиков создавало опору капиталистическим порядкам, но лишь до тех пор, пока не началась паника.
Количество людей, участвовавших в купле-продаже акций, выросло до 1,5 миллионов. Возникла масса, чрезвычайно подверженная панике. Панику могла вызвать массированная продажа акций. Финансовый капитал способен уйти из неперспективной компании немедленно (что невозможно в реальном производстве, где капитал — это материальные объекты). Когда хозяйство подходит к пределам своего роста, разрастание финансового рынка становится искусственным. Все создают иллюзию, что их-то компания «растет». Никто не хочет первым «ступить на землю Трои», на гибельную почву кризиса. Все продолжают грести, все глубже зарываясь носом корабля в песок. Искусственный пузырь становится все больше. Когда он лопнет, производство будет парализовано, потому что обмен между предприятиями регулируется как раз этим пузырем. За день до катастрофы миллионы работников не знают, что они производят лишнюю продукцию и сами являются лишними.
Резкого падения котировок не ожидалось. «Вползание» в кризис 1920–1921 гг. было постепенным. Психологически никто не был готов к внезапному обвалу. Также, как десятилетие спустя все будут ожидать от Гитлера медленного начала войны, а он будет проводить блицкриг. Психологическая неготовность к началу экономической катастрофы была преддверием неготовности к военной катастрофе. Ни элита, ни массы не были готовы к катастрофическому развитию событий.
Но ситуация 1929 г. была значительно хуже, чем в 1920 г. Во-первых, после Первой мировой войны рынок мог относительно быстро перестроиться с военных заказов на восстановление разрушенного войной. Быстро возникли новые потребности, конъюнктура улучшилась. Теперь такой быстрой перестройки на новые задачи не предвиделось, рынок вычерпывал последние возможности. Во-вторых, и это было даже серьезней, продолжалась «понижательная», ниспадающая фаза кондратьевской волны. Для того, чтобы на сменилась «повышательной», подъемной фазой, общество должно было перестроиться, выдвинуть новые задачи, сформировать новые потребности. А пока стихийный капиталистический рынок клонился к закату. В-третьих, финансисты не могли смириться с ниспадающей тенденцией и искусственно поддерживали ее своими спекулятивными играми, что создавало эффект мыльного пузыря. Так что падение 1929 г. неминуемо должно было стать резким и глубоким.
После первых тревожных сбоев на американском финансовом рынке в марте 1929 г. влиятельные аналитики констатировали, что «котировки достигли уровня ровного плато» и призвали сохранять спокойствие. Так бы и было, если бы котировки соответствовали реальному соотношению спроса и предложения. Индекс Доу Джонса в марте-апреле 1929 г. действительно на короткое время достиг плато на отметке 300–350. Но это было равнозначно катастрофе, так как большинство финансовых структур могло существовать только при условии роста. Поэтому были предприняты меры для последнего искусственного рывка до уровня 400 в октябре. За это время можно было вывести из «пирамиды» часть средств, вложив их в недвижимость и реальные ресурсы. Разумеется, так поступили лишь наиболее проницательные собеседники чистильщиков обуви.
Мировой рынок достиг насыщения довольно быстро, так как покупательная способность населения, особенно вне Европы и Америки, росла очень медленно, и населению не требовалось столько благ, сколько производилось «мировой фабрикой» стран Запада. Даже в США покупательная способность фермеров росла очень медленно — «просперити» 20-х годов их практически не коснулось. Любой экономический сбой мог привести к массовому разорению фермеров. Стагнация американского сельского хозяйства исподволь отравляла финансовую систему США. В 1921–1930 гг. разорилось 7000 банков с вкладами 2,6 млрд. долл., но на эту ситуацию обращали мало внимания. Среди пораженных структур преобладали небольшие «деревенские» банки, расположенные в сельских районах, тесно связанные с производством зерна, которое было трудно предсказуемым. Разорение сельских банков делало всю финансовую систему еще менее устойчивой, так как теперь кредитование сельского хозяйства осуществлялось крупными неустойчивыми структурами, плохо представлявшими себе бедственное положение села. Особенно опасным для фермеров и их кредиторов было усиление конкуренции на мировом рынке. Но мировые финансовые биржи не могли учитывать эти тревожные тенденции, поскольку были заняты искусственными операциями с акциями и ценными бумагами.
Итак, финансово-экономическая катастрофа была неизбежна и вызвана глубокими причинами, крывшимися в структуре капиталистической экономики.
Но для нашей темы важно, почему крах произошел именно осенью 1929 г., а не годом раньше или позднее. Какая разница? — возможно, спросите Вы. Очень большая. От стартовой точки октября 1929 г. расходятся волны последствий, которые определяют сложную борьбу народов, государств, политических лидеров вплоть до столкновения Второй мировой войны. Если бы время начала Великой депрессии было иным, иной была бы и расстановка сил в последующих кризисах, иным был бы фон мировых событий и их результаты.
Когда «пузырь» раздут до предела, бывает достаточно незначительного «укола иголкой», чтобы начались необратимые процессы. Испытывала ли американская экономика толчки «извне»? Какие иглы вонзались в мировой экономический «пузырь»?
В 1928–1929 гг. Великобритания и ее доминионы ощутили серьезные финансовые трудности. В сентябре 1929 г. рухнул консорциум Хэтри. Британские финансисты срочно нуждались в средствах. Свои проблемы они переложили на американцев, начав массированную продажу американских акций. «Эти продажи, конечно, не имели бы столь губительных характеристик, если бы американский рынок не был загроможден краткосрочными кредитами, с помощью которых правительство и банки США уже много месяцев пытались поддержать зашатавшееся благосостояние страны»[11]. Итак, неустойчивая финансовая система США была обрушена неустойчивостью экономики Великобритании. А что обострило проблемы туманного Альбиона? Здесь сошлись и общие проблемы союзников по Антанте, которые Франция сумела переложить на Великобританию, своевременно проведя девальвацию франка (снижение курса валюты улучшило экспортные позиции страны), и проблемы в колониях, и начавшееся падение мировых цен на сырье. Если бы ведущие страны Запада находились на подъеме, они легко справились бы с этими трудностями. Но в условиях, когда кризис «назрел и перезрел», даже незначительное давление могло запустить цепную реакцию краха. А в условиях Великой депрессии эти проблемы стали нарастать уже как снежный ком. Чтобы лучше понять завязку драмы, остановимся на мировой политической ситуации, которая сложилась в результате Первой мировой войны.
