Летом
— «Ася, поверьте!» и что-то дрожитВ Гришином деланном басе.Ася лукава и дальше бежит…Гриша — мечтает об Асе.
Шепчутся листья над ним с ветерком,Клонятся трепетной нишей…Гриша глаза вытирает тайком,Ася — смеется над Гришей!
Самоубийство
Был вечер музыки и ласки,Все в дачном садике цвело.Ему в задумчивые глазкиВзглянула мама так светло!Когда ж в пруду она исчезлаИ успокоилась вода,Он понял — жестом злого жезлаЕе колдун увлек туда.Рыдала с дальней дачи флейтаВ сияньи розовых лучей…Он понял — прежде был он чей-то,Теперь же нищий стал, ничей.Он крикнул: «Мама!», вновь и снова,Потом пробрался, как в бреду,К постельке, не сказав ни словаО том, что мамочка в пруду.Хоть над подушкою икона,Но страшно! — «Ах, вернись домой!»…Он тихо плакал. Вдруг с балконаРаздался голос: «Мальчик мой!»
В изящном узеньком конвертеНашли ее «прости»: «ВсегдаЛюбовь и грусть — сильнее смерти».Сильнее смерти… Да, о да!..
Вокзальный силуэт
Не знаю вас и не хочуТерять, узнав, иллюзий звездных.С таким лицом и в худших безднахБывают преданны лучу.
У всех, отмеченных судьбой,Такие замкнутые лица.Вы непрочтенная страницаИ, нет, не станете рабой!
С таким лицом рабой? О, нет!И здесь ошибки нет случайной.Я знаю: многим будут тайнойВаш взгляд и тонкий силуэт,
Волос тяжелое кольцоИз-под наброшенного шарфа(Вам шла б гитара или арфа)И ваше бледное лицо.
Я вас не знаю. Может бытьИ вы как все любезно-средни…Пусть так! Пусть это будут бредни!Ведь только бредней можно жить!
Быть может, день недалеко,Я все пойму, что неприглядно…Но ошибаться — так отрадно!Но ошибиться — так легко!
Слегка за шарф держась рукой,Там, где свистки гудят с тревогой,Стояли вы загадкой строгой.Я буду помнить вас — такой.
Ceваcтoполь. Пасха, 1909
«Как простор наших горестных нив…»
Как простор наших горестных нив,Вы окутаны грустною дымкой;Вы живете для всех невидимкой,Слишком много в груди схоронив.
В вас певучий и мерный отлив,Не сродни вам с людьми поединки,Вы живете, с кристальностью льдинкиБесконечную ласковость слив.
Я люблю в вас большие глаза,Тонкий профиль задумчиво-четкий,Ожерелье на шее, как четки,Ваши речи — ни против, ни за…
Из страны утомленной луныВы спустились на тоненькой нитке.Вы, как все самородные слитки,Так невольно, так гордо скромны.
За отливом приходит прилив,Тая, льдинки светлее, чем слезки,Потухают и лунные блестки,Замирает и лучший мотив…
Вы ж останетесь той, что теперь,На огне затаенном сгорая,Вы чисты, и далекого раяВам откроется светлая дверь!
Нине
К утешениям друга-рояляТы ушла от излюбленных книг.Чей-то шепот в напевах возник,Беспокоя тебя и печаля.
Те же синие летние дни,Те же в небе и звезды и тучки…Ты сомкнула усталые ручки,И лицо твое, Нина, в тени.
Словно просьбы застенчивой ради,Повторился последний аккорд.Чей-то образ из сердца не стерт!..Все как прежде: портреты, тетради,
Грустных ландышей в вазе цветы,Там мирок на диване кошачий…В тихих комнатках маленькой дачиВсе как прежде. Как прежде и ты.
Детский взор твой, что грустно тревожит,Я из сердца, о нет, не сотру.Я любила тебя как сеструИ нежнее, и глубже, быть может!
Как сестру, а теперь вдалеке,Как царевну из грез Андерсена…Здесь, в Париже, где катится Сена,Я с тобою, как там, на Оке.
Пусть меж нами молчанья равнинаИ запутанность сложных узлов.Есть напевы, напевы без слов,О, любимая, дальняя Нина!
В Париже
Дома до звезд, а небо ниже,Земля в чаду ему близка.В большом и радостном ПарижеВсе та же тайная тоска.
Шумны вечерние бульвары,Последний луч зари угас,Везде, везде все пары, пары,Дрожанье губ и дерзость глаз.
Я здесь одна. К стволу каштанаПрильнуть так сладко голове!И в сердце плачет стих РостанаКак там, в покинутой Москве.
Париж в ночи мне чужд и жалок,Дороже сердцу прежний бред!Иду домой, там грусть фиалокИ чей-то ласковый портрет.
Там чей-то взор печально-братский.Там нежный профиль на стене.Rostand и мученик РейхштадтскийИ Сара — все придут во сне!
В большом и радостном ПарижеМне снятся травы, облака,И дальше смех, и тени ближе,И боль как прежде глубока.
Париж, июнь 1909
В Шенбрунне
Нежен первый вздох весны,Ночь тепла, тиха и лунна.Снова слезы, снова сныВ замке сумрачном Шенбрунна.
Чей-то белый силуэтНад столом поникнул ниже.Снова вздохи, снова бред:«Марсельеза! Трон!.. В Париже…»
Буквы ринулись с страниц,Строчка-полк. Запели трубы…Капли падают с ресниц,«Вновь с тобой я!» шепчут губы.
Лампы тусклый полусветМеркнет, ночь зато светлее.Чей там грозный силуэтВырос в глубине аллеи?
…Принц австрийский? Это роль!Герцог? Сон! В Шенбрунне зимы?Нет, он маленький король!— «Император, сын любимый!
Мчимся! Цепи далеки,Мы свободны. Нету плена.Видишь, милый, огоньки?Слышишь всплески? Это Сена!»
Как широк отцовский плащ!Конь летит, огнем объятый.«Что рокочет там, меж чащ?Море, что ли?» — «Сын, — солдаты!»
— «О, отец! Как ты горишь!Погляди, а там направо, —Это рай?» — «Мой сын — Париж!»— «А над ним склонилась?» — «Слава».
В ярком блеске Тюилери,Развеваются знамена.— «Ты страдал! Теперь цари!Здравствуй, сын Наполеона!»
Барабаны, звуки струн,Все в цветах… Ликуют дети…Все спокойно. Спит Шенбрунн.Кто-то плачет в лунном свете.
Kamepata
«Аu moment оu je me disposais à monter l’escalier, voilá qu’une femme, envelopée dans un manteau, me saisit vivement la main et l’embrassa».
Prokesh-Osten. «Mes relations avec le duc de Reichstadt».[1]
Его любя сильней, чем брата,— Любя в нем род, и трон, и кровь, —О, дочь Элизы, Камерата,Ты знала, как горит любовь.
Ты вдруг, не венчана обрядом,Без пенья хора, мирт и лент,Рука с рукой вошла с ним рядомВ прекраснейшую из легенд.
Благословив его на муку,Склонившись, как идут к гробам,Ты, как святыню, принца руку,Бледнея, поднесла к губам.
И опустились принца веки,И понял он без слов, в тиши,Что этим жестом вдруг навекиСоединились две души.
Что вам Ромео и Джульетта,Песнь соловья меж темных чащ!Друг другу вняли — без обетаМундир как снег и черный плащ.
И вот, великой силой жеста,Вы стали до скончанья летЖених и бледная невеста,Хоть не был изречен обет.
Стоите: в траурном наряде,В волнах прически темной — ты,Он — в ореоле светлых прядей,И оба дети, и цветы.
Вас не постигнула расплата,Затем, что в вас — дремала кровь…О, дочь Элизы, Камерата,Ты знала, как горит любовь!
Расставание
