Из Нижнего холла, сжимая в руках путеводители, мы поднялись по парадной лестнице, резные дубовые пролеты которой неуклюже карабкались вверх, обогнули тяжеловесную, немного депрессивную бронзовую статую умирающего раба, затем пересекли широкую верхнюю площадку и попали сначала в Мраморный зал, огромное помещение высотой в два этажа, окруженное с четырех сторон галереей. Если бы мы поднялись по внешней подковообразной лестнице, то сразу попали бы в этот зал, подавляющий своим великолепием. Оттуда мы прошли в Красную гостиную, еще одну огромную комнату, – здесь стены были оклеены тиснеными малиновыми обоями, а потолок украшала тяжелая красно-коричневая лепнина, оттененная золотом.
– Чур, мне тикку из цыпленка! – воскликнула Эдит.
Я рассмеялся. Она была права: комната очень походила на гигантский индийский ресторан.
Изабел открыла путеводитель и начала читать вслух тоном учительницы географии:
– «Обои, украшающие стены Красной гостиной, сохранились со времен постройки, этим интерьером Бротон-Холл гордится по праву. Позолоченные пристенные столики созданы Уильямом Кентом специально для этого помещения в тысяча семьсот тридцать девятом году. Морские мотивы в украшенных резьбой трюмо посвящены назначению третьего графа Бротона в британское посольство в Португалии в тысяча семьсот тридцать седьмом году. В память об этом графе в гостиной, которую он считал своей любимой комнатой, находится его парадный портрет кисти Джарвиса, рядом с портретом его жены кисти Хадсона, картины расположены по обеим сторонам итальянского камина».
Мы с Эдит рассматривали картины. Портрету леди Бротон автор попытался придать некоторую живость, поместив молодую даму с тяжелыми чертами лица и крупными руками, держащими летнюю шляпу с широкими полями, на цветущий луг.
– К нам в спортзал ходит точно такая же женщина, – сказала Эдит. – Она постоянно пытается продать мне лотерейные билеты консерваторов.
Изабел продолжала бубнить:
– «Шкаф у южной стены – работы Буля, он был получен в подарок от Мари-Жозеф де Сакс, дофины Франции, для невесты пятого графа Бротона по случаю свадьбы. В простенке между окнами…»
Я подошел к упомянутым окнам и взглянул на парк. Стоял один из тех знойных, тяжелых августовских дней, когда деревья будто изнывают под гнетом листвы и сплошная зелень сельского пейзажа кажется давящей и душной. Пока я смотрел, из-за угла дома вышел мужчина. Несмотря на жару, на нем были вельветовые брюки, твидовый пиджак и один из тех коричневых фетровых котелков, которые английские сельские джентльмены считают неотразимыми. Он поднял голову, и я узнал его: это был Чарльз Бротон. Он едва бросил взгляд в мою сторону и отвернулся, но потом остановился и снова посмотрел на меня. Я подумал, что он, наверное, вспомнил меня, и поднял руку в знак приветствия, он ответил мне тем же, а затем пошел по своим делам.
– Кто это был? – спросила Эдит. Она стояла позади меня, оставив Изабел наедине с ее молитвами.
– Чарльз Бротон.
– Один из сыновей графа?
– Единственный сын, насколько я знаю.
– Он пригласит нас на чай?
– Не думаю. Он видит меня третий раз в жизни.
Чарльз не пригласил нас на чай, и я уверен, что он и не вспомнил бы обо мне, если бы мы не столкнулись с ним по дороге к машине. Он разговаривал с одним из многочисленных садовников, работавших в саду, и закончил как раз в тот момент, когда мы проходили через двор.
– Привет, – кивнул он вполне дружелюбно. – Что вы здесь делаете? – Он явно забыл, как меня зовут и, скорее всего, где мы встречались, но держался очень мило и подождал, пока его не представят остальным.
Изабел это неожиданное путешествие в Страну, Где Сбываются Мечты, застигло врасплох, и теперь она лихорадочно подыскивала фразу, которая бы навеки пленила Чарльза своей оригинальностью и привела к незамедлительному зарождению близкой дружбы. Но вдохновение ее не посетило.
– Он остановился у нас. Мы живем в двух милях отсюда, – незамысловато объяснила она.
– Правда? Вы часто бываете в этих краях?
– Мы здесь все время.
– А, – отозвался Чарльз и повернулся к Эдит. – Вы тоже из местных?
Она улыбнулась:
– Не волнуйтесь, меня можно не опасаться. Я живу в Лондоне.
Он рассмеялся, и его дородное открытое лицо на мгновение стало довольно привлекательным. Он снял шляпу и явил нам те самые светлые, как у Руперта Брука, волнистые локоны на затылке, что так характерны для английских аристократов.
– Надеюсь, дом вам понравился.
Эдит улыбнулась и ничего не сказала, предоставив Изабел выкладывать глупые сведения, почерпнутые из путеводителя.
Я, извинившись, вмешался:
– Нам пора. Дэвид будет за нас волноваться.
И мы все снова принялись улыбаться и кивать, потом обменялись легкими рукопожатиями и несколько минут спустя уже были в пути.
– Ты не говорил, что знаком с Чарльзом Бротоном, – произнесла Изабел без выражения.
– Я и не знаком.
– Ты не говорил, что встречался с ним.
– Разве?
Хотя, естественно, я прекрасно знал, что не говорил. Остаток пути Изабел вела машину молча. Эдит, сидевшая впереди, обернулась ко мне и скорчила гримасу: опустила уголки рта и поджала губы, будто говоря «ну вот и все, приехали». Было очевидно, что я допустил серьезный промах, и до конца выходных Изабел держалась со мной подчеркнуто холодно.
Глава вторая
Эдит Лавери была дочерью преуспевающего бухгалтера, внука еврейского эмигранта; тот приехал в Англию в 1905 году из России, спасаясь от погромов. Я так и не узнал фамилии ее деда – Леви, наверное, или Левин. Во всяком случае, имя портретиста времен короля Эдуарда, сэра Джона Лавери, вдохновило их сменить фамилию. Когда их спрашивали, состоят ли они с этим художником в родстве, Лавери неизменно отвечали: «Разве что в очень отдаленном», таким образом связывая себя с английской аристократической семьей, но избегая сомнительных притязаний. У англичан так принято – на вопрос, знакомы ли они с такими-то, отвечать: «Да, но вряд ли они меня вспомнят» или «Ну, мы встречались, но я их толком не знаю» – в тех случаях, когда они попросту незнакомы. Все это из-за подсознательного стремления к утешительной иллюзии, что Англия, точнее Англия аристократии и обеспеченной буржуазии, опутана миллионами невидимых шелковых нитей, которые сплетают эти слои в блестящее общество, средоточие высоких должностей, власти и бесконечных родословных, куда остальным путь заказан. При этом они почти не кривят душой, потому что, как правило, хорошо понимают друг друга. Для англичанина определенного воспитания фраза «Ну, мы встречались, но я их толком не знаю» означает «Мы незнакомы».
Миссис Лавери, мать Эдит, супруга очень любила, но считала себя птицей совершенно иного полета. Ее отец был полковником в индийской армии, но интересная подробность заключалась в том, что, в свою очередь, его мать была правнучкой банкира-баронета. Миссис Лавери была во многих отношениях очень славной женщиной, но ее снобизм граничил с помешательством, и даже такое смутное родство, как нижайший из возможных рангов наследования, согревало ей сердце ощущением принадлежности к тому кругу избранных, где ее бедный муж навеки обречен быть чужаком. Мистер Лавери не обижался за это на жену. Нисколько. Напротив, он ею гордился. В конце концов, она была статная, красивая женщина, умела одеваться, и если ее притязания и вызывали у него какие-то чувства, то его скорее забавляло, что слова «noblesse oblige»[3] (одно из любимейших выражений миссис Лавери) могут иметь хоть какое-то отношение к его семье.
Они жили в большой квартире в Элм-Парк-Гарденс, которая находилась слишком близко к сомнительной стороне Челси и вообще была миссис Лавери не совсем по вкусу. И все-таки это был не Фулем и даже не Баттерси – эти названия только начали появляться на воображаемой карте миссис Лавери. Как бесстрашному исследователю, все дальше и дальше уходящему от последних оплотов цивилизации, ощущение новизны все еще будоражило ей кровь каждый раз, когда ее приглашали на обед семейные дети кого-нибудь из ее друзей. Она во все уши слушала их рассуждения о том, как хорошо, что они вложили деньги в те или иные бумаги, и как их дети обожают Тутинг, особенно по сравнению с этой убогой квартиркой на Марлоу-роуд. Все это было для миссис Лавери китайской грамотой. Про себя она решила, что выберется из ада, только переправившись через реку, ее личный Стикс, навеки отделивший Низший Мир от Настоящей Жизни.
