Лавери не были богаты, но и не бедствовали, а так как у них был только один ребенок, им никогда не приходилось особо экономить. Эдит отправили в модный детский сад, а затем в Бененден («Нет, принцесса здесь совершенно ни при чем. Просто мы перебрали варианты и решили, что это – самое вдохновляющее место»). Миссис Лавери хотелось бы, чтобы ее дочь продолжила обучение в университете, но когда результаты экзаменов Эдит оказались недостаточно хороши, чтобы обеспечить ей поступление в одно из тех заведений, куда им бы хотелось ее отправить, миссис Лавери не была разочарована. У нее был еще один честолюбивый замысел – вывести дочь в свет.
Самой Стелле Лавери не довелось дебютировать. И этого она стыдилась до глубины души. Она старалась скрыть это, не раз вспоминая со смехом, как весело ей жилось в юности, и если от нее настойчиво требовали подробностей, могла со вздохом сказать, что дела ее отца сильно пошатнулись в тридцатые (таким образом связывая себя с обвалом на Уолл-стрит и с героями Скотта Фицджеральда). Или же, перевирая даты, она винила во всем войну. Но действительность, как миссис Лавери приходилось признаваться самой себе в глубине души, состояла в том, что в социально менее гибком мире пятидесятых границы между теми, кто входил в Общество, и остальными были значительно более четкими. Семья Стеллы Лавери к Обществу не принадлежала. Она завидовала тем своим подругам, которые были представлены друг другу во время своего первого выхода в свет, страстной и тайной завистью, и эта зависть грызла ее нещадно. Она их даже ненавидела за то, что они вели себя так, будто и Хенриетта Тайаркс, и Миранда Смайли жили не только в их, но и в ее воспоминаниях, будто они верили, что и она, Стелла Лавери, была в свое время дебютанткой, хотя прекрасно знали – и она знала, что они это знают, – дебютанткой она не была. По этой причине она с самого начала приняла твердое решение, что подобные пробелы не омрачат жизнь ее любимой Эдит. Даже имя было выбрано за легкий отзвук той прежней, неспешной доброй Англии; такое имя могло бы передаваться в семье из поколения в поколение и некогда принадлежать знаменитой красавице эпохи короля Эдуарда. Ничего подобного в действительности не было. В любом случае нужно было с самого начала втолкнуть девушку в этот зачарованный круг. Благодаря тому, что к девяностым годам XX века представление ко двору (что могло бы оказаться проблематичным) уже отошло в прошлое, миссис Лавери оставалось только убедить мужа и дочь, что и время, и деньги будут потрачены не зря.
Долго уговаривать их не пришлось. У Эдит не было четких жизненных планов, и идея отложить момент принятия решения на год – год, наполненный приемами и вечеринками, – показалась ей замечательной. А мистеру Лавери нравилось представлять жену и дочь среди лондонского бомонда, и он был согласен за это заплатить. Тщательно взлелеянных связей миссис Лавери хватило, чтобы Эдит попала в список приглашенных на чаепития к Питеру Таунсенду, а внешность девушки позволила ей стать одной из моделей на выставке платьев «Беркли дресс-шоу». Дальше ветер был уже попутный. Миссис Лавери обедала вместе с другими матерями дебютанток, выбирала дочери платья для загородных балов и в целом прекрасно провела время. Эдит тоже неплохо повеселилась.
Вот только миссис Лавери огорчало, что, когда Сезон подошел к концу, когда окончился последний зимний благотворительный бал и вырезки из «Татлера» были вклеены в альбом вместе с приглашениями, ничего как будто не изменилось. За этот год Эдит принимали у себя дочери нескольких пэров, включая одного герцога, отчего у Стеллы в особенности перехватывало дыхание, и все эти девушки посетили коктейль, который устраивала сама Эдит в отеле «Кларидж» (один из самых счастливых вечеров в жизни миссис Лавери), но те подруги, что остались с Эдит, когда музыка стихла и танцы закончились, точь-в-точь походили на девочек, которые приезжали к ней погостить из школы: дочери преуспевающих бизнесменов, представителей верхушки среднего класса. То есть, по сути, точно такие же, как Эдит. Миссис Лавери считала, что это неправильно. Она так долго списывала собственные безуспешные попытки проникнуть в эти восхитительные высшие эшелоны лондонского общества, которые она с определенным лукавством называла Двором, на то, что в свое время ей не удалось начать по всем правилам, что теперь возлагала огромные надежды на свою дочь. Ее энтузиазм не давал ей заметить одну простую вещь: уже сам факт, что Сезон встретил ее дочь с распростертыми объятиями, означал, что к 1980-м годам Общество уже в значительной мере утратило свою эксклюзивность и многое изменилось со времен юности миссис Лавери.
Эдит видела разочарование матери, но, хотя и на нее, как мы увидим, действовали чары богатства и знатности, Эдит не очень понимала, каким образом может оправдать ожидания и завести по-настоящему близкую дружбу с дочерьми Благородных Семейств. Все они знали друг друга чуть ли не с рождения, да и вообще, она сознавала, что будет очень нелегко принимать аристократок в соответствии с их вкусами в квартире на Элм-Парк-Гарденс. Она сохранила знакомство со всеми девушками, дебютировавшими вместе с ней, и, случайно где-нибудь встретившись, они приветливо кивали друг другу, но жизнь вернулась в прежнюю колею, и все стало почти так же, как сразу после окончания школы.
Обо всем этом я узнал вскоре после нашей первой встречи у Истонов. Оказалось, Эдит нашла работу – отвечала на телефонные звонки – у одного агента по недвижимости на Милнер-стрит, как раз за углом от моей полуподвальной квартирки. Я теперь постоянно сталкивался с ней в «Питере Джонсе» или в ближайших пабах, куда она забегала съесть сэндвич, или когда она заходила после работы купить пинту молока в «Партриджсе», и незаметно мы довольно близко сошлись. Однажды я увидел, как она выходит из «Дженерал трейдинг компани», и пригласил ее где-нибудь пообедать.
– Ты когда в последний раз видела Изабел? – спросил я, когда мы примостились на банкетках в одном из тех итальянских ресторанчиков, где официанты кричат названия блюд в кухню.
– Я ужинала с ними на прошлой неделе.
– Все хорошо?
Так и было, по крайней мере неплохо. Они были поглощены своим ребенком и драматическими событиями на школьном фронте. Изабел открыла для себя дислексию. Я посочувствовал директору школы.
– Она спрашивала о тебе. Я сказала, что мы виделись, – ответила Эдит.
На это я заметил, что вряд ли Изабел уже простила мне, что я скрывал от нее знакомство с Чарльзом Бротоном. Эдит рассмеялась. Я спросил, рассказывала ли она матери о нашей поездке в Бротон. Как раз в то утро я вспоминал о Чарльзе – мне попалась на глаза одна из этих идиотских статей со списком самых завидных холостяков, и Чарльз вел с неплохим отрывом. Неловко признаться, но меня немало впечатлил список его ценных вкладов.
– Не стоит. Не хочу давать пищу ее воображению.
– Она, должно быть, очень впечатлительна.
– Более чем. Она напялит на меня фату – я и пискнуть не успею.
– А ты не хочешь замуж?
Эдит посмотрела на меня как на сумасшедшего:
– Хочу, конечно.
– Как, разве ты не видишь себя в роли деловой женщины? Я считал, сейчас все девушки только о карьере и думают. – Не знаю, почему меня потянуло на такой напыщенный антифеминизм, поскольку эти слова совершенно не отражают моих взглядов.
– Ну, всю оставшуюся жизнь отвечать на телефонные звонки в агентстве по недвижимости я не жажду, если ты об этом.
Мне досталось по заслугам.
– Я не совсем это имел в виду.
Она взглянула на меня снисходительно, будто ей приходилось втолковывать мне таблицу умножения.
– Мне двадцать семь. У меня нет никакой квалификации и, что еще хуже, никаких талантов. Но у меня есть вкусы, которые требуют по меньшей мере восемьдесят тысяч в год. Когда отец умрет, то все деньги он оставит моей матери, к тому же вряд ли кто-нибудь из них уйдет со сцены раньше две тысячи тридцатого года. И что бы ты мне посоветовал?
Не понимаю, почему я вдруг потерял дар речи, услышав рассуждения, достойные Аниты Лус, от нежного цветочка, сидевшего передо мной, в аккуратном темно-синем костюме и с лентой в волосах в стиле Алисы в Стране чудес.
