выжившие там если и есть, то ненадолго. Из автомобилей уже повылезали люди и ошалело метались между ними. В сам грузовик крылом влетела «скорая». Водитель уже обкладывал дальнобойщика трехэтажным, а врач с медсестрой деловито выковыривали кого-то из ближайшей разбитой машины. Синяя иномарка, которая и подставилась под нас, развернулась практически на сто восемьдесят, из нее никто пока не появился. Стоило бы пойти глянуть, выжил ли там кто, но меня больше сейчас волновало – что с Леной. Тяжелое предчувствие сжало горло ледяным хватом – вспомнились расширенные зрачки. Гадкий признак, ой, гадкий. Мысленно обругав себя за слабость, я на подгибающихся ногах обошел автомобиль и открыл дверь.
Лена с разбитым лицом лежала на руле. Открытые глаза смотрели в мою сторону слепо и бездумно. Уже по внешнему виду стало ясно, что проверять незачем. Но все же во мне сработали условные рефлексы врача. Я попытался прощупать пульс – ничего. Прикрыл ее глаза ладонью и резко убрал руку – реакции на свет тоже не было.
С каким-то накатывающим ужасом – не хотелось верить, что она вот так просто умерла, – провел ладонью по своему лбу и почувствовал маслянистую влагу. Глянул – багряный след на руке.
И пришел в себя. Резко и сразу. Как будто собственная кровь убедила в реальности происходящего.
Уже уверенно и четко вытащил Лену на асфальт, внимательно осмотрел. Переломов нет, череп вроде в порядке, шея не сломана, чуть разбито лицо, но именно что чуть.
Мертва. Абсолютно. Точно.
В груди полыхнула давно не испытываемая злость. Привык уже по работе, что люди умирают. А вот оказывается, к смерти знакомого – близкого? – человека оказался совсем не готов.
Издалека, похоже, что с параллельной улицы, раздался звук взрыва. Завыли сирены пожарных. Что ж за херня творится?
Еще раз для уверенности прощупал сонную артерию Лены.
Ноль.
Глянул на часы – по ощущениям прошло не более двух-трех минут с момента аварии. Ощущения не соврали. А значит, шанс еще есть. Примерился и как по учебнику дважды четко ударил кулаком в прекардиальную область.
Проверил пульс.
Ничего.
Сложил ладони на груди Лены и резко провел тридцать компрессий – Пал Палыч из академии точно бы четверку поставил, если бы увидел своего ученика. Пятерок Палыч принципиально не признавал, мол, лучшая пятерка – оживший пациент.
Я на мгновение закрыл глаза, внутренне собрался и начал делать Лене искусственное дыхание.
Тридцать компрессий, два вдоха, тридцать компрессий, два вдоха…
Проверить пульс.
Ноль.
Прервался и быстро набрал «скорую». Линия ответила короткими гудками.
И снова. Тридцать компрессий, два вдоха…
Проверка.
Тридцать компрессий, два вдоха.
Снова попробовал набрать «скорую» – тот же нулевой результат.
И снова три десятка компрессий, два вдоха.
Наконец я резко отстранился.
Дальше не было смысла продолжать. Это только в американских фильмах главный герой реанимирует-реанимирует героиню – а она открывает удивленные глазки минут через двадцать и романтично обнимает спасителя. В реальности все немного быстрее заканчивается. Пятнадцать минут – гарантированная смерть мозга. Десять минут – с большой вероятностью потерпевший получит диэнцефальные нарушения на всю оставшуюся жизнь. То есть главная героиня очнется в лучшем случае доброй и послушной идиоткой – хотя, исходя из голливудских стандартов, главный герой только рад будет.
В руководствах пишут, что надо держать умирающего на непрямом массаже до приезда «скорой», мол, всегда остается шанс. Но прошло уже больше двадцати минут, а «скорую» у меня вызвать так и не получилось. Судя по тому, что творилось вокруг, помощи я не дождусь.
Я отработал все мероприятия четко. Пора прекращать.
Устало присел рядом. Дико захотелось пить. Нет, алкоголь точно не годился. Вот бы чего-то холодного, шипучего, чтоб прям в нос ударило. Отвлекло. В горле саднило – видно, перестарался при искусственном дыхании.
– Прости, Лен… Плохой из меня Иван-царевич получился.
Я ладонью прикрыл ей глаза, поднял на руки и аккуратно усадил в машину – незачем на грязной дороге лежать. Не смотрелась Лена на асфальте. Никак. Рукавом протер ей лицо, хоть немного убрал кровь – только под носом чуть-чуть запеклось.
Самое противное – не было ощущения потери. А от этого становилось особенно тошно.
Что-то ведь между нами происходило?
Должно же быть мне, черт возьми, больно?
Или я совсем уже профессионально деформировался?
Ни сожаления, ни горя, как будто парализовало все чувства. Я застыл рядом с машиной – задумался, что делать. Надо бы позвонить, предупредить родных, сообщить об аварии. Но тут я понял, что ни имен ее родителей, ни их адреса, даже номера не знаю. Растерянно сунулся в машину – найти телефон Лены или сумочку.
Но тут заорал мой мобильный.
– Иван, в больницу. Срочно, – сухо сказал Олег Данилович, наш главврач.
– Не могу, – просипел я в трубку, откашлялся и продолжил: – Я тут в аварию попал. Куча машин побилась. Знакомая погибла. Я не…
– У нас хуже, – прервал меня Олег Данилович. – На работу. Быстро. И сразу ко мне.
В следующее мгновение он отключился, не дав мне возможности даже согласиться, не говоря уж об обратном. Возражения не принимаются. Жив ли, мертв ли – будь на месте. Это тебе не в офисе штаны просиживать и в экселе таблички набивать. Когда на тебе ответственность за жизни и здоровье людей, сантименты неуместны.
В этом был весь Олег Данилович – близкий друг отца, в какой-то степени его мне заменивший. Даже то, что я в тридцать три стал заведующим хирургическим отделением, в большей мере его подарок. Не мне. Моему отцу. Как потом мне рассказал Олег Данилович, папа сам его попросил. Я тогда, вконец разругавшись с родителем – нашла коса на камень, – решил отправиться в армию прямо со второго курса медицинской академии, блистательно завалив зимнюю сессию. Не знал я тогда, совсем не знал, что Корнилову-старшему оставался всего лишь год – с диагнозом «плоскоклеточный рак легких» долго не живут. Но отец все равно перед смертью позаботился о близких людях, насколько успел. Олега Даниловича устроил на свое место главврача, непонятно каким образом протащив его на эту должность, минуя бюрократию Минздрава – какой смысл до последнего верховодить в больнице, если последние песчинки в часах уже летели вниз. Вот только условие поставил или попросил – кто разберет их отношения, – что если я возьмусь за ум и после армии все же выберу стезю врача, то Олег Данилович устроит меня в больницу и не мытьем, так катаньем сделает хорошим хирургом. Как отец. А потом, если достойным сынуля окажется,
