- Центральный! - запульсировал на панели световой сигнал.
- В первом, по боевой готовности два, первая боевая смена на вахту заступила, -монотонно забасил мичман в решетку микрофона. Отсек осмотрен. Замечаний нет. Глубина сто двадцать метров. Вахтенный - мичман Ксенженко.
- Есть первый! - вякнул "каштан" и сигнал погас.
- Ну что, Саня, настраивайся на обед, - грузно опустился в кресло старшина команды. - Борщ сегодня отменный, рекомендую.
- Успею, - махнул тот рукой. - Лучше послушай, какой я стих накропал. И раскрыв блокнот, мичман Порубов, так звали сослуживца Ксенженко, с чувством продекламировал
"Плетется лодка по заливу,
Уныло дизеля гремят,
И с рубки ржавой офицеры
Тоскливо на воду глядят.
В канадке подранной сигнальщик,
Ратьером что-то говорит,
На берег, где такой же мальчик,
На вахте "СНИСовской " сидит.
Чу?! Сопка снежная по курсу,
Ну а на ней застыл олень.
"Дай карабин!,- орет вниз кэптэн ,
- и "шила" мне стакан налей"!
Минута, и оружье в рубке,
А к "шилу" каменный сухарь,
Глотнул наш кэп ректификату
И вскинул на руку винтарь .
Полыхнул выстрел, с сопки в воду,
Летит подстреленный олень,
А следом чукча, в нартах длинных,
На лодку он видать, смотрел.
"Центральный!! Срочно, погруженье!
Всем вниз!" - в момент задраен люк,
И лодка с хрюканьем и свистом,
В "тартАры" провалилась вдруг.
Смотри на эту фотографию,
Она ведь к стиху, моему,
И пой по чукче эпитафию,
Она теперь, нужна ему!".
- Ну, как? - с надеждой уставился Порубов на старшину команды. - Пойдет?
- Ништяк, - рассмеялся тот. - Только вот где эта фотография? Не вижу.
- На базе осталась, - грустно вздохнул Порубов. - На ней мой "кэп" в рубке с карабином. Это когда я еще на "дизелях" служил, на ТОФе.
- И что, такое на самом деле было? - с сомнением взглянул на него Ксенженко.
- Ну да, - спрятал блокнот в карман Порубов. - Только чукча тогда не потонул, зацепился нартами за скалу у самой воды.
- Подвахтенным от мест отойти! Третьей боевой смене обедать! - бодро раздалось из "каштана".
- Ну, я почапал, - снял с кронштейна ПДУ Порубов.
- Давай, - согласно кивнул Ксенженко.
В 23.00 ракетоносец подошел к Нордкапу и тишину отсеков разорвали колокола громкого боя.
- Говорит командир! - разнеслось по боевым постам. - Приступаем к прорыву рубежа противолодочной обороны. Все вспомогательные механизмы отключить, на лодке режим тишины!
Через мгновение затих шум корабельной вентиляции, вздохнули гидравликой переборочные клинкеты, и в наступившей тишине слышалось только тихое жужжание дросселей ламп освещения.
- Погружаемся на глубину двести метров! - последовала очередная команда. Ракетоносец едва ощутимо замедлил ход и с дифферентом на нос стал уходить в пучину. Десятки глаз напряженно следили за ожившими стрелками глубиномеров, отсчитывающими ее метры.
- Глубина двести метров! Осмотреться в отсеках! - мигнул рубиновым глазком "каштан".
Вскоре стали поступать доклады с боевых постов - все шло в нормальном режиме.
Впрочем, гидроакустики зафиксировали сигналы "квакеров", что было характерным для данного района плавания.
Эти необъяснимые по своей природе, отдаленно напоминающее кваканье лягушек гидроакустические сигналы, фиксировались советскими подводными лодками при выходе на боевые дежурства еще с начала семидесятых годов. Поначалу считали, что их издают глубоководные буи натовской системы "Сосус" и пытались засечь координаты. Однако всякий раз сигналы возникали из ниоткуда, в самых неожиданных районах Атлантики, на различных глубинах и частотах. Главкомом ВМФ была создана специальная группа, вплотную занявшаяся этим явлением, однако с развалом СССР работы свернули и к ним больше не возвращались.
Тем не менее, по существующим канонам, время и место контакта с "квакерами", были отмечены в вахтенном журнале. Такова особенность подводного плавания - все, что имеет отношение к походу, должно фиксироваться.
Через несколько часов, благополучно миновав опасный район, крейсер вышел на первый сеанс связи. Предварительно, приказав всплыть на перископную глубину, Морев поднялся в затемненную боевую рубку и оглядел ночной горизонт. Через инфракрасную подсветку перископа он выглядел непривычно ярко и таинственно. Над безбрежной пустыней моря низко висели облака, сквозь которые изредка пробивался свет далеких звезд.
Такие минуты в рубке Морев любил. Они отрешали от всего земного и давали ощущения первозданности и вечности бытия. От величия и вселенской тишины морских просторов веяло грозной силой и неизведанностью. И что в них человек? Песчинка разума, мгновение в пространстве.
Закончив осмотр водной акватории и отщелкнув в исходное рукоятки, Морев нажал кнопку и, проследив как перископ плавно опустился в шахту, ступил в темный зев люка.
В центральном, в призрачном свете боевого освещения и мерцании экранов, неверно вырисовывались абрисы вахтенных. Подождав, пока двое из них убрали навесной трап и задраили нижнюю крышку рубочного люка, командир уселся в свое кресло и кивнул вахтенному офицеру.
Тот отдал ряд негромких команд, и лодка стала погружаться. На пятидесятиметровой глубине в ее легком корпусе, на корме, бесшумно открылась сдвоенная аппарель, и во мрак скользнуло параванное устройство системы подводной связи. А немного спустя, из недр ракетоносца, в доли секунды, выплеснулся и унесся к поверхности, а оттуда в космос, импульс переданной информации. После этого, подобно рыбе-прилипале, параван подтянулся к кораблю, приник к его корпусу и исчез.
- Уходим на триста, - бросил Морев Корунскому, когда в центральный, от связистов, поступил доклад о завершении сеанса.
- Боцман, погружаемся на триста метров, - приказал тот сидящему за пультом мичману.
- Есть, - коротко ответил тот и едва уловимо шевельнул манипуляторами рулей. Субмарина послушно отреагировала и стала уходить на глубину. Бесшумно влекомая лопастями движителей в неизвестность, она скользила в холодном мраке над подводными пиками и каньонами, нарушая своим присутствием установившийся порядок жизни их обитателей. А их было немало.
В студеных, согреваемых Гольфстримом водах Норвежского моря жировали косяки трески и носились пугливые стаи сельди, которых преследовали хищные касатки. На некотором удалении за лодкой следовали вездесущие акулы, а порой, в глубине, мелькали огромные, расплывчатые тени финвалов.
Не было пустынным и дно. С древних времен это арктическое море бороздили черные дракары викингов и смоленые ладьи новгородцев, многие из которых находили здесь свое последнее пристанище. Покоились тут и английские суда северных конвоев, а также поросшие водорослями лодки немецких кригсмарине. Порой, на ржавом буйрепе, во мраке возникал силуэт глубоководной донной мины, по настоящее время ждущей свою жертву...
Когда необходимый маневр был завершен и из отсеков поступили доклады об их осмотре, Морев удовлетворенно качнул головой и встал с кресла.
- Ну, вы, Гарик Данилович тут пока руководите, - а я пройдусь по кораблю, сказал он вахтенному офицеру и спустился в люк, ведущий на среднюю палубу.
Помимо прочих многочисленных обязанностей, командирам лодок предписывалось ежесуточно осматривать отсеки в походе. И отличавшийся пунктуальностью Морев никогда не пренебрегал этим правилом. За свою службу он повидал всякое и самым бодрым докладам предпочитал личную проверку. Тем более, что, как и везде, придуманный каким-то идиотом "человеческий фактор", а попросту махровое разгильдяйство, в Вооруженных Силах набирал все большие обороты. Но одно дело, когда ты командуешь танком или сверхзвуковым истребителем, и совсем другое, когда это ракетный крейсер стратегического назначения. Да еще в море, которое не прощает даже малейших ошибок.
В свое время, высшие военачальники, именно на этот "фактор" и ссылались, прикрывая себя и оправдывая гибель "Комсомольца, а затем и "Курска". А этому, как и многие, Морев не верил, имея собственное мнение.
Обход, как всегда, он начал с первого отсека, где помимо обычных, приведенные в боевое состояние, в нижних торпедных аппаратах покоились торпеды с ядерными боеголовками.
