— Ирина Дмитриевна, я всё хотела спросить. В числе анализов, при подготовке к ЭКО вы мне проводили какую-то операцию… всё время забываю как она называется.
— Гистероскопия. Ну я бы не стала называть это прям операцией. Скорее… процедура.
— В больничном листе было написано, что это операция. И вы вводили меня в наркоз…
— Дорогая, я ведь уже говорила тебе, что это была вынужденная манипуляция. Ничего страшного мы с тобой не делали. Всего лишь ввели камеру в полость матки, чтобы убедиться, что ты полностью здорова. К сожалению, УЗИ многих скрытых заболеваний не показывает и иногда приходится вводить пациенту датчик с камерой. Ну а под наркоз тебя поместили, потому что данная процедура по другому не проводится.
— Да, я знаю. Я об этом обо всём прочла в интернете. Просто… я читала протокол подготовки к ЭКО. В числе необходимых анализов нет гистероскопии.
— Дорогая, ну и ты ведь у нас не стандартная сурмама, правда? Ни разу не рожала. Я обязана была подстраховаться и убедиться, что с твоей репродуктивной функцией всё в порядке. Ты ведь меня понимаешь?
— Да… думаю, да.
— Ну вот и прекрасно. Я знала, что ты умная девочка, — Комарова снова улыбается, и в этот момент до меня наконец доходит, что именно напрягает меня в её улыбке.
Есть такой термин, как “улыбка Дюшена”. При искренней — у человека напрягаются мышцы глаз и в уголках появляются морщинки. При фальшивой, человек улыбается только губами, но верхняя часть лица остается неподвижной.
У Комаровой признаки Дюшена отсутствуют.
— Так, ну если мы с тобой всё обсудили и новых вопросов у тебя нет, то можешь переодеваться и отправляться домой. И до конца сегодняшнего дня мы отдыхаем. Договорились?
— Хорошо.
На ватных ногах прохожу за ширму, также осторожно натягиваю на себя бельё и джинсы и максимально медленно направляюсь к выходу из кабинета. Почему-то очень боюсь делать резкие движения, хотя и понимаю прекрасно, что эмбрион не может просто взять и выпасть из меня, а всё равно на подсознательном уровне опасаюсь сделать что-то не так.
В голове один сплошной сгусток тумана. Бреду, не отлипая от рассматривания снимка УЗИ, всё ещё пытаясь как-то осознать мысль, что это не просто какая-то точка, а будущий ребёнок, который в данный момент находится внутри меня.
Не знаю, что именно меня отвлекает. Скорее всего стойкое ощущение чужого взгляда на своей коже. Резко отрываю взгляд от снимка и в конце холла замечаю стоящего у окна Воскресенского.
Не ушёл, значит. Решил дождаться результатов?
— Игорь Сергеевич, мы закончили. Процедура прошла успешно, — из-за спины неожиданно появляется Комарова, и раньше, чем я успеваю хоть как-то среагировать выхватывает снимок у меня из рук и суёт его Воскресенскому в лицо. — Эмбрион помещён в полость матки. Остаётся ждать. Два-три дня на имплантацию и ещё примерно через десять дней можно будет взять кровь на ХГЧ и сделать контрольное УЗИ, чтобы подтвердить беременность.
Воскресенский забирает снимок и внимательно его рассматривает. А я не могу не рассматривать его, точнее то, как он смотрит на фотографию, на которой по факту ещё ничего и нет. Интересно, я так же на неё смотрела? Будто не до конца веря в происходящее? Хотя по его лицу трудно, конечно, считать какие-либо эмоции.
— Сегодня и ближайшие дни Алисе желательно больше отдыхать. Здоровый сон, тёплая постель и нормальное питание увеличат вероятность наступления беременности. И конечно же исключаем стрессовые ситуации.
— Хорошо. Мы всё поняли. Учтём.
Неожиданное “мы” в его исполнении звучит очень непривычно и отдаёт вибрацией в грудной клетке. Но я быстро переключаюсь с этой мысли, как только в следующую же секунду Воскресенский суёт снимок УЗИ в бумажник.
К себе в бумажник.
Это же вроде как моя фотография! Или нет?!
Не знаю, с чего меня вдруг посещает такая ревнивая мысль. Я же по факту вообще никаких прав на этого ребёнка не имею… Но почему-то становится неприятно.
— Ну что ж, свою миссию на сегодня я выполнила. Игорь Сергеевич, мы с вами остаёмся на связи. Как только Алисе сделают анализ на уровень ХГЧ, я тут же с вами свяжусь.
“Сделают Алисе”. Может мне кажется, но звучит так, словно я какой-то неодушевлённый предмет. Типо тумбочки возле которой они сейчас стоят и обсуждают в какой цвет её лучше перекрасить. Комарова даже смотрела исключительно на Воскресенского, когда это всё говорила. Да и вообще, тот факт, что она просто вырвала снимок УЗИ у меня из рук выглядел как-то… странно.
Это что, в порядке вещей? Так всегда ведут себя с суррогатными матерями — при них говорят о них в третьем лице?
Хотя, думаю нет, потому что обычно клиент и сурмама вообще не контактируют между собой.
Не знаю, почему вся эта ситуация вызывает у меня такой резкий прилив раздражительности. В конце концов, мне наверно вообще всё равно должно быть. Но почему-то раздражает. Наверно поэтому, когда Комарова просит Воскресенского зайти к ней в кабинет, чтобы тет-а-тет обсудить какой-то вопрос, я даже испытываю, что-то похожее на облегчение.
Хотя мысль о снимке УЗИ, оставшемся в его кошельке, всё равно не отпускает. Он ведь мог попросить Комарову распечатать ему ещё один, а не забирать мой.
С этой глупой мыслью в голове выхожу из здания клиники. Погода сегодня, не смотря на середину лета, паршивее некуда. Хотя ещё утром ничто не предвещало беды. А сейчас, остановившись на крыльце и смотря на сгущающиеся тучи и накрапывающий дождь я жалею, что не взяла с собой зонт. Теперь придётся мокнуть на остановке неизвестно сколько времени, в ожидании автобуса.
Интересно, у Вадика с мамой в Германии хорошая погода? Надо будет позвонить им вечером. Узнать, как идут дела с подготовкой к операции, да и вообще…
— Поехали, — вздрагиваю от неожиданности, когда слышу до боли знакомый чуть хрипловатый голос. Рассеянно оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Воскресенским, стоящим прямо у меня за спиной.
— Куда?
— Не думаю, что у тебя на сегодня может быть много вариантов. Отвезу тебя домой.
— Эм… Спасибо, не стоит. Здесь остановка в двух шагах. Да и автобус уже едет.
