после провизией. И лечить лечил. И… все ж люди.
Люди?
Не знаю. Когда-то я ненавидела. Их всех. И полагала, что имею на это полное право.
- Врать не буду, что меня любили, как отца родного. Не за что. Ни им нас, ни нам их. Но вышло, как уж вышло… бежать пытались, особенно поначалу. Их много, нас не так… вот и думали, что сумеют.
- Не сумели?
- Уж и не знаю. Места тут… дикие тут места, если так-то. Вроде и Городня близко, и иные города. Близко-то близко, но вокруг леса да болота. в этих лесах, если заплутаешь… после войны и вовсе неспокойно. Оно ж на бумаге-то мир, а в лесах те, кто бумаг не читает. Одно время вовсе банда орудовала, из этих, которые сдаваться не желали. Лапнина… Мы-то их в пятьдесят третьем только и добили. Половину положили.
Бахтин оскалился.
И таким, честным, он мне нравился куда больше.
- А вторую?
- А вторую вот… тут как оно было… - он ненадолго задумался, явно восстанавливая в памяти дела былые. Мы не мешали. Я жевала кусок сала, отлично, к слову, просоленного, Девочка, свернувшись в углу, следила за Бахтиным. – Мы здесь в сорок шестом стали… первые пару лет скоренько прошли. Народец, конечно, бузил, но как-то от так, меру зная. На тропах сами с чужаками разбирались. Да и понимали, что ни к чему лишнее внимание, оттого худо-бедно, но порядок блюли. В столицах, слышал, с этим делом сложнее…[1] Там прижимать стали, от Лапнин и решил в родные места податься. Сперва сидел тихонько, не высовывался. Ему бы и дальше так, ан нет… то ли дружки, то ли привычка. Может, и то, и другое… я ж не по этому ведомству. Нас в пятьдесят первом подняли, когда Лапнин с дружками семью инкассатора прибил. Подкоп сделал в дом и всех там положил. Всех. Самого мужика, жену его, тещу и троих детей. И главное, что денег-то не было, кто ж их дома-то держит?[2] После был налет на магазин. Потом на дорогах разгулялись. И ладно бы грабили, так нет же ж, свидетелей они предпочитали не оставлять… и взяли-то случайно.
Бахтин покачал головой.
- Лапнин на камвольном комбинате работал, охраной ведал… уважаемый человек[3]. Его и к ордену представить собирались. А тут такое… в общем, их в диверсиях обвинили, ибо если по суду, то государь-император решил милость проявить и отменить смертную казнь[4]. Трибунал же свой приговор вынес.
И спрашивать не след, какой именно.
Но и правильно.
Я бы их еще на месте положила. Да и не только я.
- Тут их держали… в особом… отделении, - о том Бахтин говорил осторожно. – У нас аккурат половину контингента перевели, а кого нет, то к переводу готовили…
- Куда?
- А не вникал. Мое дело малое. Я только вздохнул было с облегчением. Понадеялся, что к нормальной службе вернусь. Как бы не так… новое распоряжение. Лабораторию тут организовывают… исследовательскую. Эти-то первыми на исследование и ушли.
А пальцы у Бахтина подрагивают.
- Наши-то подписки давали. И клятвы. На крови. О неразглашении. Вы же ж понимаете, как оно… вот. Солдатики и те под бумагами… мы особым уложением идем. Только добровольцы… кроме меня и Новинского, нас… вроде тоже добровольно.
Но от иных предложений сложно отказаться.
- Так-то, может, и неплохо. Выслуга идет по отдельному счету. Оклад повышенный. Премии опять же. Новинский уже в баронах ходит. Еще пару годиков и наследный титул получит милостью государя-императора… у солдатиков тоже служба день за два. Оклад. Премиальные. Питание… льготы всяко-разные. А что клятва… так то дело житейское.
Ермолай Васильевич словно оправдывался.
А еще ходил вокруг да около, явно не желая говорить о том самом, что происходило в лабораториях.
- Что тут делают?
Бахтин тяжко вздохнул.
- Подробностей сам не знаю, но когда в первый раз запустили эту… хреновину свою, я думал, что концы отдам. Благо, сообразили, выключили сразу. Разбирательство было… этих… Лапнина вынесли к болоту. Рожи перекошенные… глаза вытекли. В жизни не забуду. Тогда-то и начали протоколы писать. Чтоб, значит, ограниченное поле воздействия… правила… как запуск, так личный состав убирается в казармы. Там защита. И на ограде защита, которая не дает полю расползаться. Там два контура, на внутренней части стены и на внешней. Второй стены. Иногда что-то да снимают, направлять, верно, пытаются…
- А люди? – уточнила я.
- Люди… люди были, это да… поначалу особенно. Только… из числа тех, приговоренных, за которыми крови… они, если подумать, то и не люди вовсе. Зверье в человеческом обличье.
Бахтин произнес это с убежденностью человека, который очень хотел во что-то поверить. Настолько, что у него даже получилось.
Почти.
- Да и то сейчас редко… вон, уже полгода как… контингент, конечно, присутствует, но больше для обслуживания, как я понимаю. И наверх их не выпускают.
- Наверх?
- Так… все там, - Бахтин указал на землю. – Внизу… в бункерах.
Мы с Бекшеевым переглянулись.
- А… не могло случиться, что кто-то из вашего… контингента… - Бекшеев подбирал слова. – Сумел… уйти. Сбежать. И теперь вот… шалит?
- Исключено.
- Любая охрана…
- Не в охране дело, - Бахтин поглядел на свои руки и тихо сказал. – Кровью они к этому месту привязаны. Чуть отойдут и концы. И знают об этом. Им… давали поглядеть.
Все-таки дерьмо.
Полнейшее.
А главное, что ж тут такое творят, что на такой обряд решились? Он же ж непрост. И дело не в запретности, крови и силе. Скорее уж в сложности. Мне Одинцов как-то объяснял, что надобно расчеты делать под каждого человека отдельно, а это муторно, долго и все такое.
- Впрочем… я могу проводить, если будет желание. Правда, дальше второго поста вас не пустят, но мертвецкая до него. Так что…
Желания не было. Вот совершенно, причем не только у меня. Но Бекшеев с тоской поглядел на самовар, на заварочный чайник, прикрытый куклой в пышном платье – и кто её шил-то? – и сказал:
- Мы должны будем взглянуть.
- Несомненно. Распоряжение… имеется. Да и тело там же. Часового… что? А куда его еще? Там вон мертвецкая хорошая.
И вправду хорошая. Просто-напросто отличная. Я знаю, я уже многие видала. Эта была чистой и неестественно-аккуратной. Белая плиточка на стенах, такая же – на полу. Хромированные столы. В стене – морозильные камеры, причем судя по
