Читаем без скачивания Аврора Флойд - Мэри Брэддон

И, пожав плечами, мистрисс Меллиш изгнала из своих мыслей этот ничтожный предмет.

Вы не можете ожидать, чтобы мужественные существа пугались людей тихих. Но в великих драмах жизни все беды производят люди тихие. Ведь Яго[6] был человек не шумный! и теперь, слава Богу, вышло уже из моды представлять его пронырливой змеей, которой не мог доверять даже самый сумасбродный мавр.

Аврора была спокойна. Бури, подвергнувшие кораблекрушению ее юную жизнь, прошли, оставив ее на прекрасном и плодоносном берегу. Какие огорчения ни нанесла она преданному сердцу отца своего, они не были смертельны, и старый банкир казался очень счастливым человеком, когда приехал в ясную апрельскую погоду повидаться с молодой четой в Меллишском парке. Только один человек из многочисленной прислуги этого огромного дома, не присоединился к всеобщему голосу, когда говорили о мистрисс Меллиш; но этот человек был так незначителен, что его товарищи-слуги вовсе не дорожили его мнением. Это был человек лет сорока, родившийся в Меллишском парке, не выходивший из конюшен с самого младенчества и считавшийся знатоком в лошадях. Имя этого человека было Стивен, но знали его вообще Стив Гэргрэвиз. Это был коренастый, широкоплечий человек с огромной головой, с лицом, бедность которого почти казалась неестественной; карие глаза были обведены каймой красноватых век, и косматые брови нависли над глазами с зловещим выражением. Это был человек из числа тех, которых вообще называют отвратительными, человек, внушавший вам инстинктивное отвращение, что, без сомнения, и дурно и несправедливо, потому что мы не имеем права гнушаться человеком за то, что у него дурной блеск в глазах, и огромная нога, которая как будто хочет раздавить и уничтожить все, что попадется ей.

Так думала Аврора Меллиш, когда, через несколько дней по приезде в парк, увидела Стива Гэргрэвиза в ту минуту, как он выходил из сарая с уздой в руке. Она рассердилась на себя за невольный трепет, который заставил ее отступить при виде этого человека, занимавшегося чисткой медных украшений для сбруи и украдкой глядевшего на мистрисс Меллиш, когда она, опираясь на руку своего мужа, разговаривала с конюхом о жеребятах, пасшихся на лугу за парком.

Аврора спросила: кто этот человек?

— Его зовут Гэргрэвиз, сударыня, — отвечал конюх, — но мы зовем его Стив. У него немножко не в порядке голова, но он полезен в конюшнях, когда захочет, только не всегда, потому что у него странный характер; никому из нас не удалось сладить с ним против его воли, как это известно и барину.

Джон Меллиш засмеялся.

— Нет, — сказал он. — Стив делает, что хочет в конюшнях. Он был любимым грумом моего отца, двадцать лет тому назад, но упал на охоте, ушиб голову и с тех пор она как-то у него не в порядке. Разумеется это, так же, как и внимание моего бедного отца к нему, дает ему права на нас, и мы переносим ею странные поступки — не правда ли, Лэнгли?

— Точно так, сэр, — отвечал конюх: — хотя я иногда почти боюсь его и начинаю думать, как бы он когда-нибудь ночью не вздумал перерезать нас.

— Прежде вам надо разбогатеть, Лэнгли. Стив слишком любит денежки для того, чтобы зарезать кого-нибудь из вас даром. Посмотри, как просияет его лицо, Аврора, сказал Джон, кивнув головою конюху: — поди сюда, Стив. Мистрисс Меллиш желает, чтобы ты выпил за ее здоровье.

Он опустил соверен[7] в мускулистую широкую ладонь конюха — в руку гладиатора с железными жилами. Красные глаза Стива сверкнули, а пальцы сжали деньги.

— Благодарю вас, миледи, — сказал он, снимая шляпу.

Он говорил тихим, сдержанным голосом, который составлял такой странный контраст с физической силой, обнаружившейся в его наружности, что Аврора вздрогнула и отступила.

К несчастью, для этого бедного существа, наружность которого была сама по себе отвратительна, в его тихом голосе было что-то возбуждавшее внутреннее отвращение в тех, кто слышал его в первый раз.

Он медленно воротился к своей работе.

— Какое бледное у него лицо! — сказала Аврора. — Он был болен?

— Нет. Эта бледность осталась у него после его падения. Я был слишком молод, когда это случилось, и не помню хорошенько, но я слышал, как отец мой говорил, что когда его принесли домой, то лицо его, бывшее прежде румяным, было бледно как лист бумаги, а голос, прежде грубый, сделался тем полушепотом, которым он теперь говорит. Доктора сделали для него все, что могли, и вылечили его от ужасного воспаления в мозгу, но не могли воротить ему голоса и румянца.

— Бедняжка! — сказала кротко мистрисс Меллиш, — очень жаль его!

Говоря это, она упрекала себя в том отвращении к нему, которого не могла преодолеть. Это отвращение походило на ужас. Аврора чувствовала, что едва ли она может быть счастлива в Меллишском Парке, когда этот человек будет жить тут же. Она почти готова была просить своего снисходительного мужа дать ему пенсию и отправить на другой конец графства; но через минуту ей стало стыдно своего ребяческого безрассудства, а через несколько часов она совсем забыла о Стиве Гэргрэвизе.

Читатель! Если какое-нибудь существо внушит тебе такое инстинктивное неразумное отвращение, избегай этого существа: оно опасно. Остерегайся, подобно тому, как замечая тучи на небе и зловещую тишину в атмосфере, ты берешь меры осторожности, в ожидании бури. Природа не может лгать, а ведь она-то и вселила трепетный ужас в твою грудь, инстинкт самоохранения скорее, чем трусливую боязнь, который при первом взгляде на такого-то человека говорит вам яснее слов: этот человек мой враг!

Если бы Аврора поддалась этому инстинкту, который она называла ребяческим, если бы заставила отправить из Меллишского Парка Стивена Гэргрэвиза, то от каких горьких бедствий, от какой жестокой тоски избавила бы она себя и других!

Бульдог Боу-оу приехал с своей госпожой в ее новый дом; но прошли уже хорошие дни бульдога. За месяц до свадьбы Авроры, через него переехал экипаж на дороге около Фельдена: окровавленный, он отнесен был к ветеринарному врачу. Аврора ездила каждый день в Кройдон к своему больному любимцу, и бульдог всегда узнавал свою любимую госпожу, проводил своим лихорадочным языком по ее белым рукам, в знак той неизменной собачьей привязанности, которая может исчезнуть только с жизнью. Бульдог был и хром, и почти слеп, когда приехал в Меллишский Парк. Для него в гостиной расстилалась тигровая кожа и свои преклонные годы он проводил в роскошном отдохновении, то греясь у каминного огня, то на солнце у окна, как приходила ему фантазия; но как он ни был слаб, а все ковылял за мистрисс Меллиш, когда она гуляла на лугу или в кустарнике около сада.

Однажды она возвратилась с утренней поездки верхом с мужем и отцом, который провожал их иногда на смирном сером жеребце, и, казалось, помолодел от этого моциона, Аврора осталась на лугу в своей амазонке; лошадей отвели в конюшню, а мистер Меллиш с своим тестем пошли в дом. Бульдог увидал Аврору из окна гостиной и выполз на встречу к ней. Прельщаемая необыкновенной теплотой атмосферы, Аврора гуляла, подобрав свою амазонку, и с хлыстиком в руке рассматривая белые буквицы под деревьями на лугу. Она нарвала букет полевых цветов и возвращалась в дом, и в это время вспомнила, что забыла отдать приказание конюху насчет своего любимого пони.

Она перешла чрез двор в сопровождении бульдога, отыскала конюха, сделала нужное распоряжение и возвращалась в сад. Разговаривая с этим человеком, она увидела бледное лицо Стива Гэргрэвиза в окно сараи. Он вышел, пока она отдавала приказание, и нес упряжь в каретный сарай на противоположной стороне двора. Аврора входила в калитку, которая вела из конюшен в сад, но ее остановил жалобный вой бульдога. Быстрая, как молния, во всех своих движениях, Аврора обернулась вовремя, чтобы узнать причину этого воя. Стив Гэргрэвиз своим сапогом, подкованным гвоздями, отшвырнул собаку далеко от себя. Жестокость к животным была одним из недостатков Стива. Он не был жесток к меллишским лошадям, потому что у него было довольно здравого смысла, чтобы рассудить, что его насущный хлеб зависит от его внимательности к ним; но беда была всем другим животным, какие только попадались ему!

Аврора бросилась к нему, как прелестная тигрица, и схватила его за ворот своими тонкими руками. Нелегко было высвободиться из этих рук, сжимаемых гневом, и Стив Гэргрэвиз, застигнутый врасплох, стоял вытаращив глаза на Аврору. Она была выше конюха и стояла над ним, побледнев от гнева: из глаз ее сверкало бешенство; шляпа свалилась с головы и волосы рассыпались по плечам; она была чудно хороша в своем гневе.

— Пустите меня! — проговорил конюх своим тихим шепотом, который от его волнения имел шипящий звук, — пустите меня, или вы пожалеете: пустите!

— Как ты смел! — кричала Аврора, — как ты смел прибить его, мою бедную собаку, мою бедную, хромую и слабую собаку! Как ты смел сделать это? Трус!