Читаем без скачивания Аврора Флойд - Мэри Брэддон

Любовь Джона к Авроре одновременно была сочетанием любви и мужа, и отца, и матери, и брата. Я со страхом представляю себе, что он надоедал своим знакомым «моей женой», как она сделала чудесный план для новых конюшен; сам архитектор сказал, что он не мог бы нарисовать лучше, архитектор искусный из Донкэстера. Как изумительно, что она открыла недостаток в передней ноге рыжего жеребца! Какой чудесный она нарисовала эскиз с своей собаки Боу-оу! Сам Лэндсир мог бы гордиться таким рисунком. Обо всем этом соседи выслушивали так часто, что, вероятно, им уже немножко надоело слышать, как Джон беспрестанно говорит о «моей жене». Но сама Аврора никогда им не надоедала. Она тотчас заняла между ними достойное ее место, и они преклонялись перед нею и обожали ее, завидуя Джону Меллишу.

Поместье, владетельницей которого очутилась Аврора, было довольно значительно. Джон Меллиш получил в наследство имение, приносившее ему тысяч семнадцать в год. Он владел отдаленными фермами на широких йоркширских равнинах и болотистых линкольнширских долинах; запутанные тайны его владений едва ли были известны ему самому: может быть, они были известны только его управителю и нотариусу, серьезному джентльмену, жившему в Донкэстре и приезжавшему два раза в месяц в Меллишский Парк, к ужасу веселого хозяина, для которого «дела» были страшным пугалом.

Я не желаю, однако, заставить читателя воображать, будто Джон Меллиш был пустоголовым болваном, имевшим толк лишь в одних ежедневных удовольствиях. Конечно, он не любил читать, не любил заниматься ни делами, ни политикой, ни естественными науками. В парке была обсерватория, но Джон сделал из нее курительную комнату, так как отверстия в крыше были очень удобны для выпускания дыма гаванских сигар его гостей; мистер Меллиш заботился о звездах по способу того ассирийского монарха, который любил видеть их сияние и благодарил Создателя за их красоту. Но со всем тем Джон был неглуп; он имел тот светлый, ясный разум, который очень часто сопровождает совершеннейшую честность намерений и который, без всяких умствований, расстраивает всякое плутовство. Его нельзя было презирать, потому что самые его слабости были мужественны.

Может быть. Аврора это чувствовала и управлять подобным человеком что-нибудь да значило. Иногда, в порыве любящей признательности, она клала свою прекрасную головку на его грудь (как ни была она высока, но могла достать только до его плеча) и говорила ему, что он был нежнейшим и лучшим из людей, и что хотя она будет любить его до самой смерти, но никогда, никогда, никогда не может любить его так, как он заслуживает. После этого, стыдясь этого сентиментального объяснения, она насмехалась над Джоном, читала ему нравоучение и мучила его во все остальное время дня.

Люси смотрела на все это с безмолвным удивлением. Могла ли женщина, когда-то любимая Тольботом Бёльстродом, унизиться до этого? Счастливая жена белокурого йоркширца (самые дорогие ее желания сосредотачивались на ее тезке, гнедой кобыле, которая должна была отличиться на весенних скачках) интересовалась новой конюшней, говорила о каких-то таинственных, но, очевидно, важных существах, называемых Скоттом, Фобертом, Чифни и Чаллонером, и, по всей вероятности, совсем забыла, что на свете существует божество с серыми глазами, известное смертным за наследника бельстродского.

Бедную Люси чуть не свели с ума разговоры об этой гнедой кобыле Авроре. Ее водили каждое утро на смотр Авроре и Джону, которые, заботясь об улучшении своей фаворитки, рассматривали животное при каждом посещении с таким вниманием, как будто ожидали, что в тишине ночной совершилось какое-нибудь удивительное физическое преобразование. Стойло, в котором помещалась эта кобыла, день и ночь караулил лучший конюх, а Джон Меллиш однажды даже зачерпнул стакан из приготовленной для кобылы воды, чтобы удостовериться самому, чиста ли хрустальная жидкость, потому что он тревожился, когда приближался важный день, и боялся, не замышляют ли против нее что-нибудь недоброжелательные спортсмены, может быть, слышавшие о ней в Лондоне. Мне думается, что эти джентльмены весьма мало заботились об этой грациозной двухгодовой кобыле, хотя у ней в жилах текла кровь Старого Мельбурна и Западного Австралийца, не говоря ничего о другой аристократии с материнской стороны.

Люси объявила, что эта лошадь — прелестнейшее создание и непременно выиграет множество бокалов и блюд на скачках; но всегда была рада, когда кончался этот ежедневный визит, и старалась быть подальше от этих чистокровных задних ног, которые как будто обладали способностью находиться в одну и ту же минуту во всех четырех углах стойла.

Настал первый день скачек, и половина обитателей Меллишского Парка поселилась в Йорке: Джон с своим семейством в одной гостинице, а конюх с своими помощниками и с кобылой в другой маленькой гостинице.

Арчибальд Флойд старался всеми силами заинтересоваться событием столь интересным для его детей, но откровенно признался Люси, что очень желает, чтобы скачка кончилась скорее и чтобы достоинства гнедой кобылы были решены.

Когда скачка началась, Аврора, отец ее и Люси стояли на балконе, окруженные толпой друзей; мистрисс Меллиш, с карандашом в руке, записывала разные невозможные пари в своем волнении, так что ее записная книга могла бы остаться редкостью в летописях спортсментства.

Джон был внизу, перебегал от весов, где взвешивали жокеев перед скачкой, к тем, кто держал пари, и ухаживал за маленьким бледнолицым мальчиком, который должен был ехать на кобыле, как будто этот жокей был первым министром, а Джон — семейным человеком с полдюжиной сыновей, нуждавшихся в местах.

Я дрожу при мысли о том, сколько пятифунтовых билетов Джон обещал этому бледнолицему юноше, если гнедая кобыла Авроры выиграет приз (какую-то безделицу, около шестидесяти фунтов). Если бы этот юноша не был из того сверхъестественного разряда существ, которые как будто родятся с бесстрастным характером, то его мозг, конечно, перепутался бы от разнообразных и противоречащих распоряжений, которые Джон Меллиш надавал ему в критическую последнюю четверть часа; но, получив рано утром приказание от берейтора не обращать внимания на то, что будет говорить мистер Меллиш, желтолицый юноша имел вид спокойной невинности — на свете есть и честные жокеи — и сел на седло с таким ровным биением пульса, как будто приготовлялся ехать в омнибусе.

Некоторые в это утро находили лицо Авроры Меллиш таким же приятным зрелищем, как и самый гладкий зеленый дерн в Нэвисмэйре. С своей природной живостью, одушевившись сиеной окружавшей ее, она казалась прелестнее обыкновенного, и Арчибальд Флойд глядел на нее с растроганной нежностью, смешанной с признательностью к небу за счастье своей дочери, с признательностью, почти доходившей до страдания. Она была счастлива; она была совершенно счастлива наконец, дитя его умершей Элизы, этот священный залог, оставленный ему любимой им женщиной; она была счастлива, и он мог, зная это, хоть завтра же безропотно лечь в могилу, если бы это было угодно Богу.

Может быть, покажется странным, что мистер Флойд думал об этом во время скачки; но возвышенные идеи западают в душу не в одних только священных местах; часто и среди толпы и суматохи, наши души парят высоко, или переполняются грустными воспоминаниями; случается, и в театре видеть человека с серьезным, рассеянным лицом: окружающее, очевидно, не имеет на него влияния; он, может быть, думает о своей жене, умершей десять лет тому назад; он может быть, вспоминает сцены радости и горя, вспоминает жестокие слова, которых нельзя уже загладить на земле, сердитые взгляды, записанные против него на небесах, между тем как его дети смеются над актером, играющим на сцене. Может быть, он угрюмо думает о неизбежном банкротстве, или наступающем разорении, воображает свидания с своими кредиторами, между тем как его старшая дочь, плачет, смотря на трагическую актрису.

Так и Арчибальд Флойд, пока взвешивали жокеев и записывали пари, наклонился через широкую балюстраду каменного балкона и, смотря на широкий травянистый амфитеатр, думал о своей умершей жене, завещавшей ему эту драгоценную дочь.

Гнедая кобыла Аврора была бесславно побеждена: мистрисс Меллиш побледнела от отчаяния. Джон Меллиш, несколько привыкнув к подобным разочарованиям, ускользнул подальше, чтобы скрыть свою неудачу; но Аврора выронила свою книжечку и карандаш, и, топнув ногою, сказала Люси и банкиру, что, верно, жокей подкуплен, что кобыла Аврора не могла быть побеждена.

Когда она говорила это с щеками, разгоревшимися от гнева, с глазами, сверкавшими негодованием, она увидела бледное лицо и серые глаза, смотревшие на нее с балкона в трех шагах от нее, и через минуту, она и отец ее узнали Тольбота Бёльстрода.