он медленно посасывает его, наслаждаясь вкусом. — Настоящий гребаный рай.
Я вскрикиваю, когда он повторяет, погружаясь в мое лоно и мягко отстраняясь. Один палец сменяет два. Подушечкой большого пальца Данте скользит вверх-вниз по моему клитору, и мой живот сжимается от интенсивных вспышек удовольствия. Наступление темноты — это сцена для чувств. В темноте нет ничего, кроме его прикосновений и запаха, соленого морского воздуха и отдаленного грохота океана.
Он опускается ниже, и я чувствую его горячее дыхание у себя между ног, когда очередная волна возбуждения захлестывает меня изнутри. Данте раздвигает пальцами мои складочки и набрасывается на меня своим ртом.
Давление на мой клитор усиливается, когда он начинает трахать меня своим языком, прижимаясь лицом к моей промежности, как будто не может насытиться. Я вдавливаю голову в песок.
— О, боже!
Я больше не могу контролировать реакции своего тела. Он такой опытный. Такой интуитивный. Кажется, он точно знает, какая часть меня нуждается в стимуляции для получения наиболее сильного удовольствия.
— Данте, я не могу, я не могу! — мои слова теряются на фоне моих слез. Он стонет в ответ, и вибрации доводят меня до предела. Знакомое пламя охватывает мой таз с кульминацией, которая заставляет меня выкрикивать его имя и впиваться ногтями в кожу его головы.
Он не прекращает играть со мной до тех пор, пока все остатки моего оргазма не покидают мое тело. Наконец, Данте поднимается вверх, своей эрекцией упираясь в мой вход.
— Окрой глаза.
Я делаю, как он говорит, вглядываясь в лицо, которое снова почти полностью скрыто тенью. В лунном свете я вижу свидетельство своего возбуждения на его губах, и затихающее биение между моих ног разгорается с удвоенной силой.
— Люби меня, — снова требует он, и в его просьбе слышится боль, которую я никогда не смогу понять.
— Всегда, — мягко говорю я.
— Мой ангел.
— Мой дьявол.
— Ничто другое не имеет значения, кроме этого, — Данте толкается вперед, преодолевая мое последнее сопротивление. Сантиметр за сантиметром, медленнее и сдержаннее, чем когда-либо. Он не останавливается, пока его твердый член не оказывается глубоко внутри меня, и затем ое прижимается своим лбом к моему. — Ты такая тугая, что я мог бы сойти с ума внутри тебя.
Я прижимаюсь губами к его губам, пробуя солоноватую сладость самой себя, обвиваю руками его шею и снова обхватываю ногами его талию.
Перенося вес тела на предплечья, он начинает двигаться с той же нарочитой осторожностью и вниманием, что и тогда, когда впервые вошел в меня.
— Быстрее, — шепчу я, но он продолжает в том же темпе, даже когда я чувствую, как его тело напрягается от потребности трахаться с большей силой, раздвинуть мои границы, свести нас обоих с ума.
Расстроенная, я двигаю бедрами, чтобы подбодрить его, приподнимая их как раз вовремя, чтобы он глубже вошел в мое тело.
— Нет, Ив, — шипит Данте, меняя позу, чтобы снова уменьшить глубину своих толчков.
— Пожалуйста, — умоляю я его, затаив дыхание от предвкушения.
Я чувствую, как между нашими телами скапливается пот, по мере того как он удлиняется и утолщается внутри меня. Данте захватывает мои губы своими, и они уже не такие нежные. Я чувствую вкус его сдерживаемого желания в его поцелуе, он языком проникает так глубоко в мой рот, что кажется, будто достанет до самого сердца.
Я знаю, почему Данте это делает. Он хочет доказать, что все еще способен заниматься любовью, но я жажду увидеть в нем другую сторону — монстра, который берет без оглядки и самоотдачи. Я могла бы закричать от собственного противоречия, и я схожу с ума от потребности оргазма. Сто тысяч лесных пожаров вот-вот сожгут мое тело.
— Кончи для меня, — внезапно стонет Данте, и я делаю это, выкрикивая его имя, пока мое лоно сжимается в конвульсиях вокруг его члена. Его накрывает собственное освобождение, когда он останавливаясь на последнем толчке, чтобы отдать мне все свое семя.
Он продолжает кончать и я чувствую, как жидкое тепло обволакивает мои внутренности. Наши бешено бьющиеся сердца стремятся вместе добраться до финиша.
— Ты убиваешь меня, мой ангел, — бормочет Данте, выдохнувшись. — Медленная, болезненная, восхитительная гребаная смерть. Пули ничего не значат на этом теле.
— Лучше позвони властям, — дрожащим голосом говорю я, наслаждаясь прикосновением его щетины к моей коже. — Пусть отменяют на тебя охоту.
Он поднимает голову и обхватывает мою голову руками, зарываясь пальцами в мои волосы, прежде чем подарить мне медленный, затяжной поцелуй.
— Я хочу остаться вот так навсегда.
— Я тоже. Ты не такой уж и засранец, когда трахаешь меня.
Я чувствую, как он улыбается напротив моей щеки.
— О, я все еще могу быть засранцем, Ив. И ты знаешь, что заслуживаешь этого… Твое сегодняшнее неподчинение…
— Не сейчас.
Я ищу его губы, чтобы заставить его замолчать. Я не хочу, чтобы он вспоминал о своем брате, или о нашей ссоре, или о каком-то новом оружии, которым он может причинить мне боль.
— Ты права. Сейчас не время.
Она отстраняется, разрывая нашу интимную связь, когда медленно выскальзывает из моего тела. Луна снова показалась из-за облаков.
Я наблюдаю за его силуэтом, как он натягивает джинсы, а затем поворачивается к иссиня-черному горизонту.
— Моя мать любила океан, — внезапно говорит Данте. — Когда я был мальчиком, мы вместе ездили на автобусе на пляж Костеньо. Однажды я отвезу тебя туда.
Он звучит рассеянно. Брошенным на произвол судьбы. Мысленно он снова там, с ней.
— Мануэль рассказал мне немного о твоей матери, прежде чем он…
— Что он сказал? — Данте резко поворачивает голову ко мне.
— Что она умерла, когда ты был подростком, — кротко отвечаю я. Я ненавижу, когда он вот так переключается с очарования на вредительство.
— Это подвергнутая цензуре версия событий, — его смех резкий и неприятный. — Сначала она перерезала себе вены на запястьях, а потом шею от уха до гребаного уха. Она ничего не оставила на волю случая.
— Боже, Данте… — я в ужасе. — Кто нашел ее такой?
Наступает пауза, и он снова поворачивается к океану.
— Я.
Дерьмо.
Я поднимаюсь, чтобы присоединиться к нему, не заботясь о том, что я голая. Моя первая и единственная мысль — прижать его к себе и унять его боль, но в последнюю минуту он отстраняется. Какой-то инстинкт предупреждает его о моем намерении, и он не хочет в этом участвовать.
Я снова тянусь к нему.
— Данте…
— Нет, — резко говорит он, хватая меня за руку, чтобы я не прикасалась к нему. — Я уже говорил тебе раньше, мне не нужна твоя жалость. Мой
