на секунду.
Симона
Серва помогает мне выскользнуть из дома. Это не то чтобы ужасно сложно – я ведь все-таки не в тюрьме. В основном я переживаю за то, чтобы остаться незамеченной, потому что не хочу, чтобы нас с Данте прервали посреди разговора или чтобы отец подслушивал или звонил в полицию.
Серва выносит огромные пакеты отсортированного мусора к бакам на заднем дворе. Они рвутся, и по всему внутреннему дворику разлетаются осколки стекла, пакеты из-под молока и консервные банки. Когда двое охранников подбегают, чтобы помочь ей все это собрать, я выскальзываю через задние ворота.
Я слышу, как этот мерзкий пес рычит, пока я бегу через лужайку, но охранники держат его на поводке, так что он не может за мной погнаться. Слава богу – я никогда не видела более злобное животное.
Одетая в джинсы и серую толстовку, с капюшоном на голове, я чувствую себя настоящей преступницей. Я еще никогда не выходила ночью одна. Линкольн-парк – относительно безопасный район, но это все еще центр Чикаго. Я отшатываюсь от любого, кто идет мне навстречу. Мне кажется, что все смотрят на меня, хотя это и не так.
До парка мне идти примерно шесть кварталов. Я хотела встретиться там по символическим причинам – это место, где мы с Данте сидели под глицинией, болтали и целовались часами. Это был чудесный день, один из лучших в моей жизни.
Тогда в небе сияло солнце, жужжали пчелы, а рядом со мной был любимый мужчина. Теперь я совершенно одна. Здесь темно и промозгло. Время года сменилось, и с глицинии облетели сочные зеленые листья и ароматные фиолетовые гроздья. Теперь это лишь сухие коричневые ветки. Беседка больше не похожа на укромный уголок – теперь она открыта всем ветрам и любопытному взору случайного прохожего.
Я сжимаюсь в уголке, пытаясь смотреть во все стороны сразу.
Мне стоило надеть куртку, а не толстовку. Здесь холоднее и ветренее, чем я думала.
С каждым порывом ветра сухие ветви деревьев трутся друг о друга. Я слышу, как кто-то скребется. Это может быть белка или кошка, но я вздрагиваю всякий раз и оглядываюсь по сторонам.
Глупо было сюда приходить. Мне стоило предложить Данте встретиться в кафе – где-то, где тепло, светло и безопасно.
Мне стоило захватить телефон, но я испугалась, что tata заметит пропажу.
Темнота, холод и страх сказываются на моих суждениях. Появись Данте здесь и сейчас, я бы без сомнений бросилась в его объятия и первым делом выпалила бы новость о беременности.
Но чем дольше я жду, тем сильнее меня тревожит и огорчает его отсутствие. Он обещал встретиться со мной в полночь. Он сказал, что будет здесь. Я была уверена, что могу положиться на парня, уверена, что он не заставит ждать себя ни секунды. Уже за полночь, даже за половину первого. Что могло так сильно его задержать?
И тогда я начинаю думать – а что, если так будет всегда?
Именно об этом говорили мои родители. Они говорили мне, что, если я останусь с Данте, я всю жизнь буду жить в страхе и смертельной опасности. Они говорили, что счастливого конца с таким мужчиной не будет. Что мой мир наполнится жестокостью и криминалом, как бы сильно Данте ни пытался скрыть это от меня.
И теперь я начинаю понимать, насколько беременность все меняет…
Если я сохраню ребенка… что его ждет за жизнь?
Что за отец?
Ради того, чтобы быть с Данте, я готова рискнуть своей безопасностью… но пожертвую ли я безопасностью своего ребенка?
Я представляю, как преступники вламываются в наш дом посреди ночи, одержимые жаждой мести.
А как насчет отряда вооруженной полиции? Одной шальной пули достаточно, чтобы оборвать жизнь… особенно маленькую и совершенно беззащитную.
Мое сердце бьется все сильнее и сильнее.
Меня опять тошнит. Мне плохо, дурно и больно. Я вся дрожу от холода.
Как Данте мог так меня подвести? Он же обещал…
Возможно, его обещания ничего не стоят.
Мы знакомы всего несколько месяцев. Я думала, что мы родственные души. Я думала, что знаю его.
Но мужчина, которого я знаю, не заставил бы меня ждать его час в парке совсем одной. Особенно когда я умоляла его прийти.
Мне стоит уйти. Что, если кто-то захочет меня ограбить? Теперь мне следует думать не только о себе. Я еще не решила окончательно, сохраню ли ребенка, но сейчас он кажется мне самым важным в мире. Словно я оказалось посреди пустыни с чем-то невероятно ценным и хрупким.
Я уже готова броситься прочь из беседки, когда слышу какой-то звук – гораздо громче, чем кошка или белка. Кто-то ломится сквозь кусты, направляясь прямо ко мне.
Мое тело застывает, как окаменевшее дерево, и я зажимаю рот руками, стараясь не закричать.
В беседку врывается кто-то огромный – почерневший от сажи и весь в крови.
На его лице застыл дикий взгляд, глаза и зубы чудовищно белеют на фоне грязной кожи.
Я кричу так громко, что звук царапает мне горло.
– Симона! – кричит он в ответ и тянет ко мне свои огромные руки.
Я понимаю, что это Данте, но отшатываюсь от него, дрожа от страха.
Каждый дюйм его кожи покрыт кровью. Костяшки пальцев все в порезах, они распухли и кровоточат, и ладони пропитаны чем-то влажным, но это не результат порезов. Это что-то другое. Кто-то другой.
– Не прикасайся ко мне! – кричу я, глядя на эти жуткие руки.
Это руки преступника. Убийцы.
– Прости… – говорит он.
– Не прикасайся ко мне! Я… Я…
Все, что я хотела ему сказать, вылетело у меня из головы. Я вижу перед собой лишь разбитое лицо, окровавленные руки и оскал, все еще обнажающий зубы. Безусловные свидетельства жестокости. Свидетельства той жизни, которую он ведет.
Жизни, в которой нет места ребенку.
– Завтра я улетаю, – говорю я онемевшими губами. – Я больше не хочу тебя видеть.
Данте замирает на месте, его руки опускаются по бокам.
– Это неправда, – говорит он.
Да. Это неправда. Но я должна это сделать.
– Мы расстаемся, – говорю я. – Все кончено.
Он кажется ошеломленным. Даже оглушенным.
– Прошу, Симона…
Я качаю головой, и по моей щеке катится безмолвная слеза.
– Я улетаю. Не ищи меня.
Парень сглатывает. Его губы разбитые и опухшие.
– Я люблю тебя, – говорит он.
Впервые, единственный раз в жизни его голос звучит нежно. Он разрывает мое сердце, словно бумагу. На мелкие кусочки.
