Его профессия - клеветник на русскую литературу и музыку. Загребает широко, не обходит даже Пушкина. Его знаменитое стихотворение «Клеветникам России» для Соломона, естественно, как персональная оплеуха классика ему, драгоценному. Особенно возмущают его строки, которые он цитирует так:
Иль русского царя уже бессильно слово?
Иль нам с Европой спорить ново?
Иль русский от побед отвык?
Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,
От минских хладных скал
До пламенной Колхиды,
От потрясенного Кремля
До стен недвижного Китая,
Стальной щетинную сверкая,
Не встанет русская земля?
От злобы, замешенной на невежестве, всем известные «финские скалы» превратил в «минские», коих в Минске никто не видел. И уверяет: «По распоряжению Сталина в годы войны эта строфа(?) широко перепечатывалась, но, разумеется, без упоминания о царе», но, разумеется, с «минскими скалами». Не соображает простые вещи. Во-первых, ну до того ли Сталину было. Чай, пропагандой-то занимались Политуправление Красной Армии и соответствующий отдел ЦК. Во-вторых, как же без царя-то? Ведь это стихи, тут ритм, размер надо соблюдать. Неужели печатали так: «Иль нашего вождя уже бессильно слово?» Да и почему же без царя? Цари вовсе не были у нас все сплошь под запретом. В Ленинграде стояли нетронутыми памятники Петру, Екатерине, Николаю. Для одного города трех царей вполне достаточно. Но ещё были книги, фильмы, спектакли об Иване Грозном, о том же Петре, в своих речах во время войны Сталин в числе наших великих предков называл князей, царских полководцев. Евтушенко может всё это подтвердить.
В «Борисе Годунове» Волков унюхал «сочувствие Пушкина к Самозванцу». Да что там! Поэт «просто любуется» ставленником Польши и даже поручает ему «выразить некоторые из своих заветных мыслей». А вообще-то, уверяет прозорливец, в советское время над Пушкиным просто глумились. Из столетия со дня его смерти «устроили настоящую вакханалию»! И то сказать, бесчисленные издания огромными тиражами, в том числе, знаменитое 18-томное академическое собрание сочинений, спектакли и фильмы, научные конференции, концерты, передачи по радио – разве это не вакханалия! И не зря же Дмитрий Журавлёв читал по радио именно «Вакхическую песню»:
Подымем стаканы, содвинем их разом.
Да здравствуют музы!
Да здравствует разум!..
Как видим, у Волкова есть все основания отнести на свой счёт и такие строки Пушкина:
О, сколько лиц бесстыдно-бледных,
О, сколько лбов широко-медных
Готовы от меняя принять
Неизгладимую печать!
Соломон принял, но при этом не обошел своим волчьим вниманием и некоторых других наших классиков. Так, о Достоевском пишет, что тот ради денег мог запросто укокошить человека. Замечу, что такую жуткую способность обнаружил Соломоша и у Шостаковича, которого, говорит, «обуревала идея убийства ради денег». Обуревала… Какой ужас! А ведь казался таким скромным, порядочным, порой даже не от мира сего человеком. Да на чем же основано такое убеждение? У Достоевского хоть некоторые персонажи были убийцами: Раскольников, Смердяков… А тут? Да как же, говорит, однажды в молодости, оказавшись в долгах как в шелках, Шостакович признался в письме к другу: «Хорошо было бы, если бы все мои кредиторы вдруг умерли. Да надежды на это маловато. Живуч народ». Да, «заимодавцев жадных рой» ужасно живуч, это заметил ещё Пушкин. Следовательно, как полагает Волков, не надо было ждать милостей от природы, и Шостокович готов был действовать… Почище Достоевского был злодей. И уже, поди, наточил нож, но тут вдруг словно с неба свалилась Сталинская премии первой степени – 100 тысяч рублей! Только это и остановило Джека-потрошителя.
Однако главная жертва Волкова не классика, а советская литература и музыка. Через нее он хочет показать всю мерзость советской жизни, в частности, как беспощадны были негодяйская власть и лично Сталин. Например, говорит, в двадцатые годы стихи Пастернака были запрещены. Ах ты, скважина! Но вот же хотя бы такой неполный списочек: «Сестра моя - жизнь» (1922), «Темы и вариации» (1926), «Избранное» (1926), «Девятьсот пятый год» (1927), «Поверх барьеров» (1929)… Плюет он на это через океан.
А ещё уверяет, что в 1931 году, читая в журнале повесть Андрея Платонова «Впрок», Сталин сделал на полях резкую надпись. И всё - Платонова тут же «выбросили из литературной жизни». Да как же, кто и когда узнал о сталинской пометке на полях журнала? Неужто тиран приказал опубликовать её в «Правде»? Не стала ли она известна только после его смерти? А главное, каким образом «выброшенный из литературы» писатель именно тогда печатает одно за другим свои произведения: «Такыр» (1934), «Третий сын» (1935), «Фро» (1936), «Река Потудань» (1937), «На заре туманной юности»(1938), «Родина электричества» (1939)… А сколько в ту же как раз пору Платонов написал статей! О Горьком, Николае Островском, Юрии Крымове, о Чапеке, Олдингтоне, Хемингуэе… А пьесы для Центрального детского театра!
На его статью «Пушкин и Горький» в 1937 году обрушился известный тогда критик Абрам Гурвич. Платонов ответил ему в «Литературке» не под каким-нибудь трусливым псевдонимом и совсем не как человек, выброшенный из литературы: «Критический почерк Гурвича крайне вульгарен и пошл» и т.д. в том же мужественном духе.
А то взбредёт Волкову в голову рассказать байку, как Сталин вызвал однажды сразу трех знаменитых поэтов - Маяковского, Есенина, Пастернака – и повелел им срочно заняться переводом грузинских поэтов. Понять тут Соломона можно. Он слышал, что Сталин по рождению грузин, значит, как Соломон своим, так и он своим должен во всём содействовать. Простая мысль, что по своему положению Сталин просто не мог заниматься проблемой переводов, за этот толоконный лоб проникнуть не может. Я уж не говорю о том, что в каком-то особом расположении к Грузии Сталин никогда замечен не был. Более того, он называл её «самой скандальной республикой». Но главное-то, все встречи Сталина с писателями, все его письма, телефонные звонки им хорошо известны. Так вот, Маяковского он мог видеть один раз в Большом театре на торжественном заседании, посвященном Десятилетию Октябрьской революции, где в концерте поэт читал поэму «Хорошо!»; Пастернаку Сталин однажды звонил в связи с арестом Мандельштама, но тот так жалко при этом вел себя, что Сталин бросил трубку. У Есенина ни квартиры, ни телефона не было, а только жёны, числом четыре. У Есенина о Сталине – ни слова, у Маяковского он упомянут дважды, у Пастернака – возвышенные стихи и проникнутые благоговением письма... Хорошо, что Волков еще не поведал нам о том, как Сталин угощал шашлыком Руставели и уговаривал его написать поэму «Генсек в тигровой шкуре».
Наиболее полно клеветнический дар Соломона раскрылся в его книге «Шостакович и Сталин». Книга снабжена пространным, на двадцать страниц предисловием за подписью Народного артиста СССР В.Т. Спивакова. Однако есть веские основания думать, что это сочинил сам Соломоша. Действительно, невозможно поверить, чтобы такой известный и прославленный, такой образованный и интеллигентный человек, как Владимир Теодорович, мог наворотить столько невежественного вздора, комических глупостей, запредельной чепухи. А для Соломоши всё это очень подходит, весьма к лицу, ни на что другое он просто не способен, он тут – как рыба в воде. Спиваков, верно, просто по старой дружбе подмахнул не читая: они когда-то учились вместе в музыкальной школе.
Да не Спиваков, а просто психически нормальный человек может ли нахваливать книгу, 635 страниц которой напичканы жемчужинами ума такого, например, пошиба: «Шостаковичу удалось пережить тирана на 22 года. Это было подвигом!». Вы только подумайте: подвиг! победа! триумф!.. Я полагаю, что тут кончину здравого смысла надо почтить молчанием. Или всё-таки напомнить, что тиран был старше почти на тридцать лет. И у самого Волкова есть на счету множество таких переживальческих побед. Например, по всем данным он победил, превзошел, сунул за пояс Геббельса, почившего в мае 1945 года. Но вот вопрос: тиран-то прожил на несколько лет больше, чем композитор. Кто же всё-таки в конце концов победитель?
От имени Спивакова нам сообщается и такая новость о советском времени: «Это была эпоха, когда каждому было о ком плакать». Да ведь так можно сказать о любой эпохе, ибо всегда были и будут утраты, потери, трагедии. Не о советском же времени Тютчев с горечью писал:
Слёзы людские, о слёзы людские,
Льётесь вы ранней и поздней порой…
