— Мне все равно.
— С годами ценности меняются. Чем больше появляется седых волос, тем больше страшит одиночество и неминуемая старость. В конце жизни так важно знать, что у тебя есть близкие, дети, готовые заботиться о тебе…
— О чем ты говоришь? Я не нуждаюсь ни в чьей заботе! Мне нужен покой в этом чертовом доме! — взревел Широков, подбегая к жене. Испытывая невероятное желание ударить ее, Андрей Александрович выместил всю ярость на бутылке. Резким движением он швырнул ее в стену и испытал злорадное удовлетворение, услышав звон стекла и запах пива, мгновенно распространившийся по комнате. — Я здоров как бык. Не нужно сравнивать свою сумасшедшую голову с моей. Ты уходишь от главного, но не заставишь меня изменить свое решение. Никто не заставит! Я хозяин своей судьбы, я отвечаю за тебя и эту великовозрастную дуру. Любовь! Не надо разыгрывать передо мной спектакль. Любовь, понимание, безопасность. Откуда эта сопливая девчонка знает, что хлюпик с дипломом инженера-электрика даст ей эту безопасность?
— Но ты тоже был молод и совсем не академик, когда спас меня, — тихо произнесла Вера Васильевна. »
И мне тоже какое-то время было спокойно, когда ты был рядом.
— Какое-то время? Был, было! Очень вяло и неуверенно, мадам. Так вот, слышите? Не будет ничего против моей воли! — Широков потрясал кулаками у самого лица жены. — Ты смеешь говорить о том, что я спас тебя? И чем ты мне ответила? Если бы не твоя глупость, сейчас не было бы вообще никаких проблем. Мы так замечательно жили, пока не появилась эта девчонка!
— Ты говоришь о своей дочери! — Вера Васильевна взяла себя в руки и мужественно принимала злобные взгляды разъяренного мужа. Его ярость искала выход. Было ясно, что одними криками он на этот раз не ограничится, и поэтому нужно было наконец сказать все, что она думала. — Ты безжалостный тиран, ограниченный, никчемный человек! Чем помешал тебе ребенок? Двадцать лет ты не можешь успокоиться. Ты ведь не заботился о ней ни одного дня. Я все взяла на себя. Ты не смеешь обвинять ее в том, что из нашего дома ушло счастье и смех! Это только наша вина: моя — в том, что молчала, боялась и терпела, твоя — в полной вседозволенности!
— Заткнись! Осмелела? Что сделало тебя такой смелой? — заорал Широков.
— То же, что долгие годы делало меня трусливой — материнская любовь. Это не похоть — не путай. Хотя кому я это говорю…
— Сука! — и одновременно с раскатистым рыком на голову Веры Васильевны обрушился град ударов. Она присела, скрестила руки, стараясь хоть как-то прикрыться. Но удары сыпались с невероятной скоростью и силой, щедро приправленные матерной бранью: — Неблагодарная сука! Ты не смеешь так разговаривать со мной! Ты столько лет достаешь меня, тварь! Сумасшедшая идиотка!
В первый момент Ксения остолбенела. Она стояла с широко раскрытыми от ужаса глазами, чувствуя, как немеют конечности, а глаза отказываются верить в то, что очевидно. Но состояние ступора вскоре сменилось возникшей ответной яростью. И не помня себя от страха за мать, возненавидев насилие, которое она молча принимала, Ксения бросилась на отца. Она повисла на нем сзади, схватив его за шею. Не зная, что будет дальше, она старалась помешать отцу обрушивать на мать новые удары. Ксения душила его, пыталась укусить. Ей это удалось, Широков взбесился еще больше, попытался сбросить с себя Ксению, а Вере Васильевне принялся наносить беспорядочные удары ногами. Она упала на пол в тот момент, когда Ксения бросилась на ее защиту, и теперь закрывала голову руками, уворачиваясь от болезненных ударов. У нее не осталось никаких мыслей, только желание отключиться, чтобы не чувствовать больше ничего, ничего и никогда. Вера Васильевна до крови закусила губу. Она не хотела издать ни единого звука в ответ на жуткую боль в голове и брюшной полости. Боль была настолько сильной, что Вера Васильевна находилась в состоянии, близком к обмороку. Она не хотела открывать глаза. Не осталось ни желания жить, ни стремления к смерти. Полная отрешенность к происходящему, словно бы ее это вовсе не касалось. Ее «я» раздвоилось, одно наблюдало за разрушающей яростью мужа, другое не могло поверить, что это реальность, а не дурной сон, и ни в одном не осталось никаких человеческих чувств: ни ненависти, ни любви, ни страха, ничего.
— Оставь ее, сволочь! Скотина! Ненавижу! — Ксения не ожидала, что ярость сделает ее настолько сильной. Она испытывала ненависть, делающую ее сильнее, бесстрашнее.
Широков на время оставил корчившуюся от боли жену и теперь старался сбросить с себя намертво вцепившуюся в него дочь. Но ее тонкие руки не поддавались, и тогда Широков изо всех сил припечатал Ксению спиной к стене.
В тот же миг ее руки разжались, а она сама медленно опустилась по стене на пол. Рядом раздался звук бьющегося стекла — Ксения зацепила рукой вазу.
— Получай, защитница! Получай! — Широков переключился на дочь.
Он выглядел ужасно, с каждой секундой теряя человеческий облик. Он уже не мог остановиться. Ярость застила его разум. Широков хотел только одного — бить, приносить страдания, видеть, как извиваются, корчатся от боли две неблагодарные сучки. Здравые мысли покинули его, не выдержав натиска безумной ярости. Насилие приносило ему колоссальное удовольствие, а думать о последствиях он сейчас был не в состоянии. Будущее уже не имело смысла. Оно потеряло его и больше не интересовало Андрея Александровича. Широков выливал всю многолетнюю обиду, вкладывая ее в удары, которые безответно принимала Ксения. Она была в состоянии обморока и не пыталась защищаться. Это еще больше распаляло Широкова. Кто знает, сколько бы он еще избивал ее почти безжизненное тело, но в какой-то момент он потерял способность видеть. Все окружающее пространство на миг взорвалось и засветилось яркой, ослепляющей вспышкой. Потом размытые предметы погрузились в темноту и, медленно выплывая из нее, становились красными. Затылок раскалывался от резкой боли, а по лицу со лба потекло что-то теплое. Широков дотронулся ладонью до щеки и увидел, как пальцы окрасились в красный цвет. На ощупь это была теплая, липкая жидкость. Широков не сразу понял, что это его собственная кровь. Ее созерцание мгновенно отозвалось в организме тошнотой. Она быстрой волной поднялась изнутри, и Широкову стоило немалых усилий побороть ее. Оглянувшись, он увидел едва стоявшую на ногах жену. Пошатываясь, она держала в руках что-то вроде палки, присматриваться он не мог. Широков попытался что-то сказать, но ему это не удалось. Губы отказывались разжиматься. Проведя по ним языком, он тяжело задышал. К боли в голове снова добавилось неприятное ощущение дурноты.
— Сука, — прошептал Широков, стараясь не потерять равновесие.
