Наконец, он своими глазами увидел действие, не частое в природе: волки спасли раненого оленя и не пошли за ним, чтобы добить. Клад для натуралиста!
Самур, изгибаясь, зализывал на боку царапины.
Монашка сидела рядом и ждала. Только когда на глаза ей попадался труп рыси, она глухо ворчала.
Стемнело. Все кончилось. Ночь. Нужно добывать пищу.
Волки поднялись и неторопливо ушли. Они проголодались.
Выждав некоторое время, встал и человек, разминая затёкшее тело. Он спрятал аппарат и трубу, навьючил на спину большой рюкзак и, опираясь на карабин, спустился вниз. Осмотрел растерзанную хищницу, отрезал и спрятал её остренькие уши. Иначе не поверят, если рассказать.
Костёр он разжёг метрах в трехстах от трупа рыси, поближе к лесу, где лежало много пихтового сушняка.
Когда пламя хорошенько поднялось и осветило лицо странного фотографа, можно было увидеть, что он не стар, белобров, лицо его порядком заросло щетиной. Он был несколько полноват для ходьбы по горам, да ещё в одиночку и с грузом, но проворен и высок ростом.
Человек выпотрошил свой рюкзак, поставил у костра палаточку, подвинул к огню котелок с варевом. Потом достал блокнот, ручку и неторопливо, со всеми подробностями стал записывать сцену, свидетелем которой пришлось ему стать в этот осенний вечер.
3
Все более острое ощущение голода заставило волчицу перейти на быстрый бег. Самур держался сбоку и не отставал.
Монашка, видно, решила навести овчара на лёгкую добычу, которую они ещё не брали. Минуя необследованные лесные участки, где могли оказаться олени или косули, она поднялась по пологому склону на огромное плато, окружённое голыми вершинами.
Всхолмлённое нагорье, пологие склоны возвышенностей, плоские высокогорные долины с едва заметными ручьями, из которых внизу получаются свирепые, полноводные реки, наконец, обширные поляны среди зарослей лещины, падуба, берёзки и боярышника — все это стоверстное пространство недалеко от главного перевала покрыто удивительной травой. Шелковистый мятлик, стройный вейник, сладкий шафран, мельчайший, сочный пырей и ещё десяток разных трав создают летом ковёр из множества оттенков зелени — от густой, почти чёрной в низинах и вблизи снежников до нежно-салатной на осыпях и каменистых почвах. Густота травы в высокогорье совершенно необычайна. Субальпийские и альпийские луга пружинят под ногой, трава сбивается к осени в войлок, она похожа на хороший, постоянно подсеваемый газон в городском парке, где за травой ухаживают, поливают её и охраняют, выставляя таблички: «Не ходить!» Но только лучше, чем в парках.
Среди густейшего луга отвоёвывают себе право на жизнь сотни самых разнообразных цветов. Колокольчики, васильки, крокусы, белые ромашки величиной с чайное блюдце, миллионы анютиных глазок всех мыслимых цветов и оттенков, жёлтые лютики, красавицы примулы, горделивые, в рост человека, бархатистые лилии, столь же красивые, как и ядовитые, — все они вместе создают картину удивительной, райской красоты, соревнуются между собой в благоухании, цвете, росте, бросаются в глаза, громко заявляя о себе: «Смотрите, как мы прекрасны!»
Создавая альпику, природа продумала каждую деталь.
Она так подобрала растения, что высокогорные луга цветут от весны до поздней осени. Первые цветы — анемоны — распускаются ещё рядом с тонким, подтаявшим снегом, сезон тепла закрывают бессмертники, чтобы в последний раз приветствовать низкое, захолодавшее солнце и принять на свои лепестки ранний, ленивый снег осени. Все время что-нибудь зеленеет на этом лугу, и к осени, когда леса и степи теряют окраску и лист, животные в субальпике могут ещё некоторое время раздобывать сочный стебель и по-летнему хрусткую, сладкую траву.
Природа рассеяла по каменным гольцам среди зеленеющих лугов привлекательные солонцы, чтобы четвероногое, шустрое население гор могло полакомиться солью после сладкого и сочного разнотравья. Она проложила по высокогорью ручьи с холодной водой, вытекающей из-под ледника Кушта и подземных галерей известнякового массива. Она разбросала по склонам красивейшие лесные колки из берёзы и мелкого бука, чтобы в ярую августовскую жару дать тенистую прохладу всем, кто в ней нуждается.
И только одно позабыла сделать природа — проложить в субальпийский рай удобные тропинки и подходы. Не предугадала, что люди погонят сюда из степей десятки тысяч домашних животных. В первые дни творения не возникало нужды для подобного перегона. Всего хватало и в степи и на горах.
Таковы кавказские пастбища, куда бежала Монашка.
Этой ночью на горы не опустился туман, но облака затянули небо, и потому темень сделалась особенно густая.
Запах домашнего хлева скоро достиг чуткого носа Шестипалого и взволновал его. Он как-то незаметно отстал от волчицы, стал сбиваться с пути и путаться. Очень не хотелось идти в ту сторону, где когда-то овчар нёс свою безупречную службу. Он волновался, прошлое опять захватывало его. Монашка заметила неладное, вернулась и тоже сбилась с пути. Они постояли на месте… Волчица тихо заскулила. Самур явно отлынивал от охоты, на которую она так надеялась.
Невдалеке лениво лаяли собаки, мычали бычки. Кто-то звенел подойником, пахло резким скотским духом, молоком, навозом. Самур задрал морду и старательно внюхивался в эти полузабытые запахи, знакомые ему с первого дня рождения.
Волчица могла пойти на охоту и одна. У неё хватило бы ловкости и смелости для нападения в одиночку. Но она определённо не хотела идти без Самура. Покружив около него, она вдруг легла, и такая обречённость, такая покорность судьбе появилась в её позе, что Шестипалый забеспокоился и, наверное, впервые особенно остро понял свою обязанность: заботиться о пище для Монашки.
Решительно фыркнув, Самур побежал в темноту. Мгновенно вскочила и Монашка, но, когда догнала, Самур неожиданно зарычал. Она поотстала, ещё не понимая приказа. Снова догнала его, и снова он сердито зарычал, сделав при этом движение, будто хотел куснуть. Волчица тоже огрызнулась, но все-таки послушалась и отстала. Покружившись, она легла, выставив уши и напряжённо вслушиваясь в темноту.
Залаяла, залилась какая-то собачонка, ещё один, более внушительный собачий бас достиг ушей волчицы. Она вскочила, забегала туда-сюда. Неожиданно все стихло. И долго никакие звуки не нарушали тишины ночи. Монашка взволнованно ждала. Уши её сторожко подрагивали.
Вдруг почему-то с противоположной стороны послышался топот тяжёлого тела, запалённое дыхание. Волчица прижалась к земле, а когда прямо на неё из темноты вырвался взмокший от страха, смертельно напуганный красный бычок, она молнией бросилась на него и прикончила за одну минуту.
