Хотя никто из сидевших в комнате ничем не выдал своих враждебных намерений, Уля Михай не тешил себя никакими иллюзиями. Несомненно, Катушка провела его за нос, а он, подозревая ловушку, был настолько глуп, что пошел на эту игру, не приняв должных мер предосторожности. Но теперь было слишком поздно даже для сожалений.
Однако сознание неминуемой опасности вернуло ему хладнокровие. Это было одной из самых ценных его особенностей. Чем большая опасность грозила ему, тем спокойней он становился, тем интенсивней работал его ум.
«В конце концов, зачем я им нужен? — лихорадочно соображал он в то время, когда произносились обычные приветствия. — Одно из двух: либо они меня захотят просто убить, либо постараются получить от меня нужные сведения. Посмотрим, что из всего этого выйдет. Сделаем вид, будто ничего не подозреваем».
Притворяясь удивленным, он воскликнул:
— Катушка, чего же ты мне не сказала, что у тебя гости!
Катушка взяла его под руку и подвела к рыжему:
— Это не гости, мой милый! Это мой отец, а этот молодой человек — мой брат.
Уля Михай протянул руку сначала рыжему, а потом сашу. Оба они, явно обескураженные его поведением, машинально пожали его руку, не выказав, однако, большой радости. Трансильванец вдруг разразился сильным приступом кашля, потрясшим всё его тело. Пелерина, в которую он был закутан, распахнулась, и, хотя он тут же запахнул ее, Уля успел увидеть темный ствол автомата, спрятанного на груди этого человека. Инстинктивно он оглянулся на рыжего. Тот продолжал сидеть, держа руку в кармане. Можно было не сомневаться, что там лежал пистолет. Оба были вооружены, оба могли выстрелить в любую секунду.
Катушка зашептала в ухо капралу:
— Прошу тебя, не сердись. Я всё потом объясню. Они скоро уйдут. — И она попыталась отнять свою руку, стиснутую его рукой. Но Уля продолжал ее крепко держать. Он понимал, что, находясь рядом, она служит ему хотя бы временным прикрытием. Он видел настороженные глаза двух мужчин, готовых в любую минуту прпстрелить его. Особенно нетерпеливым казался трансильванец: он то и дело посматривал на рыжего, ожидая какого-то сигнала.
«Надо выждать, — соображал Уля, — и сделать вид, что я совершенно не чувствую опасности, иначе я пропал». Он расхохотался:
— Слушай, Катушка! Ты бы не могла раздобыть бутылочку винца? Мне было бы очень лестно чокнуться с твоим отцом и братом. — Уля полез в карман тужурки за деньгами.
Катушка с недоумением взглянула на него, потом на сидящих в молчании мужчин и, всё еще пытаясь продолжать игру, ответила:
— Вина? В такой час? Да сейчас во всей деревне не найдешь и капли вина!
— Жаль! Я бы с удовольствием выпил стаканчик токайского. Я, правда, ни разу в жизни его не пил, но слышал, что во всей Европе нет лучшего вина. Это правда?
Катушка не ответила и сделала решительную попытку вырваться и отойти от него. Но Уля Михай по-прежнему крепко прижимал ее руку к себе, убежденный в том, что, пока она рядом, в него не выстрелят. Продолжая разыгрывать из себя наивного солдата, случайно попавшего в этот дом, он не переставая болтал:
— Я столько слышал об этом вине, что уж очень захотелось мне его попробовать. У вас, венгров, немало есть такого, чем вы можете гордиться. Я всегда восхищался вами, потому и язык постарался изучить. Только тот, кто знает венгерский, может понять его красоту. Пусть вас не удивляют мои слова. Вы не смотрите на то, что я в этой форме, я ведь простой человек, такой же, как и вы. Знаешь, Катушка, никогда бы не мог подумать, что у тебя такой молодой, симпатичный отец. Вот мой — так совсем старик и всё мучается подагрой. Не знаю, увижу ли его еще в живых, давно ничего не пишет. Боюсь, не случилось ли чего с ним. Правда, и военная почта работает отвратительно. Хоть бы кончилась скорей эта война. Всем уже она порядком надоела. Откровенно говоря, никак я не пойму, чего нам тут надо. Да разве ты делаешь, что хочешь? Попробуй-ка не подчиниться!..
Разговаривая без умолку, он мучительно искал выход из ловушки, в которую так глупо попал. Через ту дверь, в которую он вошел, пути не было, — она заперта и ключ в кармане Катушки. Остается только дверь, выходящая на задний двор, откуда лестница ведет к обрыву. Значит, нужно как-то подобраться к этой двери, находящейся между рыжим и трансильванцем, открыть ее, проскочить лестницу и добежать до обрыва. А вдруг она заперта? Катушка наверно не забыла ее запереть. «И всё-таки я должен попробовать, — сказал Уля себе, — не ждать же, пока эти бандиты отправят меня на тот свет».
Между дверью, выходившей на задний двор, и кроватью стоял высокий, съеденный жучком комод. На комоде возвышалась керосиновая лампа, освещавшая комнату, а на стене над комодом висело квадратное мутное зеркало. За рамкой зеркала торчало несколько фотографий, пожелтевших от времени и засиженных мухами.
Эти фотографии навели его на спасительную мысль, одну из тех безумных по своей смелости мыслей, которые приходят на ум лишь тогда, когда находишься в смертельной опасности и когда другого пути к спасению просто не существует.
— Катушка, а ну-ка расскажи…
Он не успел закончить своей фразы, как рыжий крикнул ему:
— Ты сядешь, наконец!
Притворяясь, что он не понимает, чего от него хотят, Уля ответил:
— Да я еще и не думаю уходить, я ведь только пришел, — и, стиснув покрепче руку Катушки, потащил ее к комоду: — Ну-ка, расскажи мне, что это за господа и дамы на фотографиях…
За те пять шагов, что Уля прошел под руку с Катушкой, он весь покрылся холодным потом. Несколько секунд показались ему вечностью: «Выстрелят или нет?»
Не выстрелили. Расчет оказался точным. Они боялись задеть Катушку. В мутной воде зеркала он видел беспокойные взгляды, которыми они обменивались за его спиной.
Потом он увидел, что они успокоились, когда он с Катушкой остановился возле комода. Слегка дрожавшей от внутреннего напряжения рукой Уля Микай вытащил из-за рамки зеркала старую фотографию, на которой была изображена молодая красивая женщина в венгерском национальном костюме.
— Катушка, скажи, кто эта красивая женщина?
— Бабушка, — ответила она, не глядя на фотографию.
— Что ты говоришь!.. Красивая, очень красивая женщина, — приговаривал он, думая о том, что ему нельзя торопиться, что поспешность может всё погубить, что одно ложное движение — и трансильванец с автоматом прикончит его как зайца. Надо окончательно их убедить в том, что он ничего не подозревает. Пусть думают, что имеют дело с круглым идиотом, пусть…
— Катушка, ты очень похожа на нее, разве только еще красивее.
— Ну уж ты скажешь, — машинально ответила Катушка, чувствуя, как железные пальцы Ули впились в ее руку.
