за борт, туда же отправились и четыре бальзовых[19] плота.
Но особенно досталось кормовой части крейсера. В самый разгар шторма раздалась серия мощных взрывов. Корма корабля чуть не выпрыгнула из воды. Точно лесной пожар, в кормовых кубриках распространилась паника; на юте почти все лампы освещения были разбиты или выведены из строя. Заглушая шум, по темным кубрикам понеслись вопли: «Нас торпедировали!», «Мины!», «Корабль тонет!» Эти вопли точно гальванизировали измученных, израненных людей — даже тех, кто, укачавшись, лежал в разной степени прострации. Толпа ринулась к дверям и люкам, но из-за лютой стужи их невозможно было открыть.
Тут и там вспыхивали автоматические аккумуляторные лампы; тусклые, подобно тлеющим булавочным головкам, они выхватывали из тьмы бледные как смерть, осунувшиеся, с запавшими глазами, искаженные страхом лица. Еще минута, и случилось бы непоправимое. Но тут среди бедлама раздался грубый, насмешливый голос Ральстона; по распоряжению командира корабля его освободили еще накануне около девяти часов. Карцер находился в форпике, в самом носу корабля, и при встречной волне оставлять там человека было опасно. Но, даже получив приказ командира, Гастингс выполнил его с величайшей неохотой.
— Это же глубинные бомбы взорвались! Слышите, идиоты безмозглые? Наши собственные глубинные бомбы!
Не столько слова, сколько ядовитая, убийственная насмешливость тона — вот что прекратило панику, остановило обезумевших людей.
— Говорят вам, это глубинные бомбы! Их, верно, за борт смыло.
Ральстон оказался прав. Сорванная шальной волной, за борт упала целая серия глубинных бомб. По чьему-то недосмотру взрыватели были установлены на малую глубину. Очевидно, бомбы были подготовлены к сбрасыванию при появлении в Скапа-Флоу миниатюрной подводной лодки и взорвались под самым днищем корабля. Однако, судя по всему, повреждения были незначительными.
Тем, кто находился в носовом кубрике, приходилось хуже остальных. Ломаной мебели и утвари тут было еще больше, а укачались чуть ли не все. Здесь не было вызывающих насмешку зеленых лиц, какие увидишь у страдающих морской болезнью пассажиров плавающего по Ла-Маншу парохода. Здесь люди корчились в конвульсиях, исходили кровавой рвотой; шутка ли сказать, нос корабля то поднимался на девять, двенадцать, а то и пятнадцать метров, то стремительно опускался вниз с этой высоты. И так продолжалось до бесконечности. В довершение всего, случилась новая беда, и оставаться в носовом кубрике стало невозможно. Впереди канатного ящика, к которому примыкал кубрик, находилась аккумуляторная. В ней размещалось и при надобности заряжалось не меньше сотни разного типа аккумуляторов, начиная от тяжелых свинцово-кислотных батарей весом свыше пятидесяти килограммов и кончая крохотными никеле-кадмиевыми элементами, что использовались для аварийного освещения. Тут же хранились керамические банки с готовым раствором и огромные стеклянные бутыли с неразведенной серной кислотой. Эти бутыли находились тут на постоянном хранении; в штормовую погоду все накрепко принайтовывали.
Никто не знал, как все произошло. Скорее всего, выплеснувшаяся из-за жестокой качки из аккумуляторов кислота разъела крепления. Один аккумулятор, видно, сорвался с места и разбил другой, третий… затем дошла очередь до банок и бутылей, в результате чего в аккумуляторной, к счастью, облицованной кислотоупорным материалом, образовалась лужа серной кислоты глубиной сантиметров пятнадцать.
Молодой торпедист, открыв во время обхода дверь в аккумуляторное отделение, увидел, что там плещется кислота, и до смерти перепугался. Вспомнив, что каустическая сода нейтрализует серную кислоту, он высыпал в аккумуляторную целую восемнадцати килограммовую коробку каустика. Теперь бедняга лежал в лазарете: ему выжгло глаза. Пары кислоты заполнили шпилевое отделение, и войти туда без кислородной маски было невозможно. Медленно, но верно ядовитые пары просачивались в кубрик. В довершение всего, от таких страшных нагрузок возникли трещины в листах палубы и в аккумуляторное отделение стала поступать морская вода, сотни литров морской воды, и того гляди весь этот плещущийся ядовитый ужас будет проникать в коридор, перехлестывая через комингс. Обвязавшись чтобы не смыло за борт, Хартли с двумя моряками попытались было заделать брезентом трещины. Но на полубак по-прежнему обрушивались такие огромные волны, что не прошло и минуты, как троих смельчаков чуть живых втащили внутрь.
Если находящимся в нижних помещениях угрожала опасность быть искалеченными и уделом их были мучительные приступы морской болезни, то на ходовом мостике, где находилась горстка моряков-офицеров и рядовых, царил сущий ад. Причем не тот, о котором повествуется в Библии, но ад в представлении наших далеких североевропейских предков — язычников-викингов, датчан, ютов — ад Беовульфа[20] с озерами, где кишат жуткие чудища, ад, где царит вечный холод.
Правда, термометр показывал всего минус двадцать градусов по Цельсию.
Известно, что люди живут и даже работают при гораздо более низких температурах. Однако менее известен факт, который люди едва ли сознают в полной мере, — факт, что при минусовых температурах усиление скорости ветра на один метр в секунду эквивалентно понижению температуры на один градус. Не однажды, а несколько раз в ту ночь анемометр, под конец вышедший из строя, регистрировал скорость ветра 200 км. в час. Под таким напором штаги рвались как нитки, а дымовые трубы чуть не уносило прочь. А в течение нескольких минут подряд пронзительный ветер дул со скоростью 160 км в час.
Закоченевшие, точно парализованные люди, находившиеся на мостике, испытывали мороз градусов шестьдесят по Цельсию.
Каждые пять минут люди уходили с мостика в командирскую рубку: дольше выдержать было невозможно.
Правда, вахту на ходовом мостике несли лишь для порядка, о том, чтобы смотреть вперед, не было и речи. Колючим инеем залепило бы веки, частицами льда выбило бы глаза.
Диски вращающихся стеклоочистителей по-прежнему крутились с огромной скоростью, но проку от них не было никакого: ледяная буря, словно гигантская пескоструйная машина, расцарапала стекла до такой степени, что они стали матовыми.
Ночь была не слишком темной. Можно было видеть все, что находилось вверху, на траверзе и за кормой. Вверху иногда в просветах возникало усыпанное звездами синее небо, но мгновение спустя просветы эти закрывали мчащиеся стремглав рваные тучи. По бортам и за кормой море казалось черным бархатом, отделанным белыми кружевами. Не было ни вчерашних стройных валов, двигавшихся чередой, ни нарядных белоснежных гребней. Повсюду, куда ни глянь, могучие водяные горы, сталкиваясь между собой, расходились в разные стороны, но затем все устремлялись на юг. Некоторые из этих движущихся хребтов (не верилось, что это волны), величиной с коттедж, казались лилипутами по сравнению с иными великанами, высотой в двадцать — двадцать пять метров, вздымавшимися в поднебесье, заслоняя собой горизонт…
Как заметил Капковый мальчик, самое лучшее — это сделать вид, что не замечаешь этих исполинов. В большинстве своем волны проходили мимо, не причиняя кораблю вреда, но иногда обрушивали свои гребни на мостик, окатывая с головы до ног вахтенного офицера. Беднягу тотчас сменяли, иначе минуту спустя он превратился бы в глыбу льда.
Как это ни
