После четырёх дней бесполезных поисков мы уже было решили, что обезьян нам здесь никогда не увидеть. Придётся довольствоваться тем, что мы их слышим. По-видимому, они обнаруживали нас каждый раз значительно раньше, чем мы их… И вообще можно неделями бродить по девственному лесу и не увидеть при этом ни одного мало-мальски крупного животного. И хотя со всех сторон раздаются пение, крики, зовы, кваканье — тем не менее человека все эти существа явно избегают, как чумы. Уж мартышек-то здесь, конечно, было полным-полно. Однако увидеть их нам удалось только вечером, в сумерках, и то, когда мы тихо уселись на землю и не издавали ни звука. Вот тогда они появились, и мы могли наблюдать при тусклом освещении последних лучей заходящего солнца, как они целыми компаниями резвились в кронах деревьев, как гнулись под их тяжестью ветки, как они одна за другой, всегда соблюдая определённую дистанцию, перепрыгивали с ветки одного высокого дерева на другое.
Это было на четвёртый день. Я занимался тем, что обследовал со всех сторон похожий на огромный гриб термитник, стоящий посреди поляны. Михаэль же решил на собственный страх и риск, вооружившись одной лишь фотокамерой, обшарить ближайший участок леса, откуда до нас так часто ночью доносилась «барабанная дробь», которую так любят устраивать шимпанзе.
Примерно часа через два он вернулся страшно взволнованный. Оказывается, он услышал крики обезьян и стал проникать всё глубже в лес по направлению этих звуков. Внезапно он увидел перед собой крупного чернолицего шимпанзе, который качался на ветке в кроне дерева, примерно в семи-восьми метрах над землёй, Михаэль остолбенел. Человекообразная обезьяна тоже растерялась. Но затем, не спуская глаз с Михаэля, медленно сползла вниз по лиане и, очутившись на земле, не слишком поспешно и совершенно молча скрылась в кустарнике, углубившись в него не больше чем метра на два. Было слышно, как она там орудует, ломая и раздвигая ветки. Однако по шуму можно было определить, что обезьяна и не думает удирать, а продолжает держаться поблизости от этого места.
Оглядывая верхушки близстоящих деревьев, Михаэль обнаружил ещё нескольких шимпанзе. Они тоже начали медленно спускаться вниз, не сводя глаз с непрошеного гостя и не издавая ни единого звука. У одной самки на животе висел детёныш. Личико у него было совершенно белое, в то время как все взрослые особи были чернолицыми. Все они исчезли в кустарнике, и Михаэль слышал, как они там «хозяйничают». Тогда он решил пометить дерево, на котором видел шимпанзе, и, чтобы пробраться к нему, стал прорубать себе секачом проход сквозь колючие вьющиеся растения и лианы. Причём всё это достаточно шумно и бесцеремонно. Он сделал ножом зарубку на дереве и стал высматривать в его кроне спальные гнёзда обезьян. Вдруг в нескольких метрах от него что-то зашевелилось. Михаэль был скрыт толстым стволом дерева и, осторожно выглянув из-за него, обнаружил старую самку с подростковым, уже чернолицым, детёнышем на спине. Их отделяло всего каких-нибудь четыре метра (Михаэль потом специально смерил это расстояние), но самка его не видела. Зато видел детёныш, который, выпучив свои круглые глазки, уставился на незнакомца. Было ему года три, примерно столько же, сколько нашей самочке-шимпанзе Катрин, которая жила в то время у нас в квартире. Когда эта пара направилась к кустарнику, Михаэль не мог отказать себе в удовольствии и издал «крик предупреждения», принятый у шимпанзе: «Ух, ух!» Малыш немедленно ответил, а мамаша обернулась, посмотрела недоуменно на моего сына и скрылась в кустарнике. Сама она при этом не издала ни звука.
Михаэль простоял там ещё с четверть часа и слышал, как обезьяны продолжали шуршать и хрустеть ветками в кустарнике. Они не уходили далеко от облюбованного места. Михаэль насчитал семь или восемь взрослых особей, и, казалось, его появление не слишком-то их напугало. Просто помешало есть. А вот Михаэль от волнения забыл о том, что надо снимать!
Так что нам оставалось только строить новые планы и продолжать рыскать по лесу в поисках обезьян.
На следующий день нам удалось разыскать спальные гнёзда этой группы. Их оказалось семь штук, и расположены они были на высоте от шести до двадцати двух метров над землёй. Сооружались они в кронах деревьев путём заламывания и сгибания веток с густой листвой. Получалось нечто вроде пружинящего ложа. Часто ветви, на которых оборудовалось такое «гнездо», были, на удивление, тонкими. Непонятно даже, как они могли выдерживать тяжесть такого мощного животного.
Я подсадил Михаэля на дерево, и он залез на высоту двенадцати метров. А мы внизу срубили тонкое деревце, срезав ветки, изготовили из него шест, прикрепили к нему фотоаппараты и таким способом доставили Михаэлю наверх. Так что он сумел снять эти гнёзда на плёнку из самой непосредственной близи.
Поскольку листья на надломленных ветках уже наполовину засохли, гнёзда, по всей видимости, были двух-трёхдневной давности; следовательно, предыдущей ночью в них никто не спал. Ведь известно, что шимпанзе устраивают себе каждый вечер новые спальни.
Мы уже и раньше ломали себе голову над тем, каким образом шимпанзе производят свой знаменитый барабанный бой. Через несколько дней нам и это удалось узнать: мы обнаружили ствол упавшего дерева со множеством протоптанных к нему обезьяньих тропинок. Ствол был подгнивший и изнутри абсолютно полый; а посредине, там, где при ударе звук получался особенно гулким, кора оказалась совершенно содранной и дерево отполировано до блеска множеством обезьяньих ног: обезьяны отбивают дробь именно ногами. Пристрастие к барабанным концертам и вообще ко всякому шуму мы наблюдали у шимпанзе ещё у себя дома.
Мы продолжали следить за тем, из каких районов леса чаще всего раздаются крики и перебранки. В один прекрасный день мы решили покончить с этим бесконечным и безрезультатным прочёсыванием леса и просто уселись после обеда поблизости от «барабанного дерева», выбрав для этой цели свободный от муравейников клочок земли. Лианы и ветки, загораживающие видимость, были заранее заботливо вырублены, так что площадка с «барабаном» была у нас как на ладони. Мы знали, что обезьянье семейство держалось в этом участке леса уже несколько дней подряд, появляясь в послеобеденное время, часа в четыре. Мы привели свои камеры в боевую готовность, а боя прогнали, потому что он всё время хихикал и вообще не мог ни минуты посидеть спокойно. А сами набрались терпения и принялись ждать, отдав себя на съедение всяческой мошкаре, которая нас нещадно жалила и кусала. Когда сидишь вот так неподвижно, минуты тянутся безумно медленно…
