меня наизнанку. Ощущение было такое, словно меня предали самой страшной казни — с повешением, потрошением и четвертованием.
Слезы текли по щекам и падали на сухую землю. Я лежал без движения, словно парализованный.
Что делать? Что, черт возьми, делать? Как жить, если ты не в состоянии помочь?
Звезды высыпали на ночном небе. Я закрыл глаза.
— Поппи… — На языке появился соленый вкус. — Поппимин… — прошептал я снова, но нежные слова растаяли в воздухе.
Я снова видел перед собой зеленые глаза Поппи. Видел так ясно, словно она сидела сейчас напротив. Мне осталось несколько месяцев. Поделать ничего нельзя…
Я снова разрыдался, но теперь уже во весь голос. Снова и снова меня трясло при мысли о том, через что ей пришлось пройти. Без меня. В самые трудные моменты меня не было рядом. Я не держал ее за руку. Не целовал в щеку. Как она вытерпела всю эту боль с одной только половинкой сердца? Как ей хватило сил бороться с одной только половинкой души?
Без меня.
Не знаю, сколько времени я оставался в парке. Казалось, прошла вечность, прежде чем мне удалось подняться. Я брел по парку, чувствуя себя самозванцем в собственном теле. Как будто попал в какой-то кошмар и вот-вот проснусь, и мне снова будет пятнадцать. Открою глаза под нашим любимым деревом, и Поппимин будет в моих объятиях. И, увидев, что я проснулся, она рассмеется и обнимет меня крепче. Положит голову мне на плечо, а я наклонюсь, чтобы чмокнуть ее в лоб.
И мы поцелуемся.
Мы будем целоваться и целоваться, а когда я отстранюсь, и на ее лице заиграет солнце, она улыбнется мне с закрытыми глазами и шепнет: Поцелуй две тысячи пятьдесят третий. В вишневой роще, под нашим любимым деревом. От моего Руне… и мое сердце едва не разорвалось. А я подниму фотоаппарат и буду ждать того мгновения, когда она откроет глаза. Того волшебного мгновения, когда я увижу в ее глазах, как сильно она меня любит. И я поглажу Поппи нежно по щеке и скажу, как сильно люблю ее. А потом повешу фотографию на стену, чтобы видеть ее каждый-каждый день.
Из оцепенения меня вырвал крик совы. Я встряхнулся, отгоняя иллюзии, и жизнь, настоящая, без фантазий, шарахнула меня дубиной. Боль выскочила из-за угла и огрела беспощадной правдой. Поппи умирает… Я не мог в это поверить.
Свежие слезы собрались в глазах, и я не сразу понял, что сижу у того самого дерева, которое только что видел в мечтах. Того, под которым часто сидели мы вдвоем. Но теперь, в темноте, под холодным ветром, треплющим голые ветки, оно выглядело совсем не так. Голое, замерзшее, тянущее тонкие дрожащие ветки, оно как будто выражало тот миг, когда я узнал, что моя девушка уходит.
Я заставил себя подняться и идти. Ноги понесли меня домой. Но в голове все смешалось, мысли перепутались и разбрелись. Я не знал, что делать, куда идти. Слезы текли по лицу, и боль осваивалась в моем теле как в новом доме, прибирая к рукам то, что еще оставалось свободным.
Я спасала тебя…
Теперь спасти меня не могло уже ничто. Мысль о том, как она, больная, пытается поддержать тот свет, что струился так ярко, не давала покоя.
Подойдя к дому, я остановился и отыскал взглядом окно, бывшее моим маяком целых двенадцать лет. Я знал, что она там. Света не было. Я двинулся было к нему, но замедлил шаг и остановился.
Нет… нет… Как я посмотрю ей в глаза?
Я развернулся, взбежал по ступенькам и толкнул дверь. Печаль и гнев рвали на части, сражаясь между собой.
Я прошел через гостиную.
— Руне! — позвала мама, и голос ее дрогнул.
Я остановился и повернулся к ней. Она поднялась с дивана, и на ее щеках блестели слезы.
Новый удар едва не свалил с ног.
Она знала.
Мама шагнула ко мне с протянутой рукой, но я не мог ответить на ее жест. Не мог принять ее сочувствие.
Я взбежал по ступенькам наверх, влетел в комнату, захлопнул за собой дверь и остановился. Стоял посредине комнаты, оглядывался по сторонам и пытался придумать, что делать дальше.
Пытался и не мог. Я поднял руку, отбросил назад волосы. Меня душили рыдания. Слезы катились ручьем, так что в них можно было утонуть. И все потому, что я не знал, что делать.
Я шагнул вперед… остановился. Двинулся к кровати… остановился. Сердце толкалось медленно, неровно. Дышалось трудно, легкие отказывались качать воздух. Я изо всех сил старался не упасть.
А потом что-то сломалось, и ярость вырвалась наружу, подхватила меня и понесла. Я шагнул к кровати, наклонился, поднял ее с диким ревом и перевернул, сбросив матрас с прочного деревянного каркаса. Повернулся к письменному столу и смел все на пол. Подхватив на лету ноутбук, развернулся и запустил его в стену.
Не помогло.
Ничего не помогало.
Боль не ушла.
Боль, раздиравшая на части душу.
Чертовы слезы.
Я сжал кулаки, закинул голову и закричал. Я кричал и кричал, пока не охрип, пока не сорвал голос. А потом рухнул на колени и отдался отчаянию.
Открылась дверь. Я поднял голову. В комнату вошла мама. Я покачал головой и махнул рукой — уходи. Она не ушла.
— Нет, нет, — хрипел я. — Уходи.
Она опустилась на пол рядом со мной.
— Нет! — рыкнул я, но она обняла меня за шею. — Нет! Нет!
Она притянула меня к себе, и злость схлынула. Я упал ей на руки и расплакался. Я плакал в объятиях женщины, с которой почти не разговаривал два последних года, но которая была нужна мне сейчас. Мне нужен был кто-то, кто смог бы понять.
Понять, что значило для меня потерять Поппи.
Я держался за нее. Вцепился так, что, наверно, оставил синяки. Мама не сдвинулась с места. Она тоже плакала. Плакала тихо, неслышно, поддерживая меня, потому что сам я держаться уже не мог.
Краем глаза я уловил какое-то движение у двери. На пороге — со слезами на глазах и печалью на лице — стоял отец. И пламя вспыхнуло с новой силой. Я не мог видеть его, того, кто увез меня от нее, кто удерживал меня, когда Поппи нуждалась во мне более всего.
Я отстранился от мамы и, повернувшись к нему, прошипел:
— Убирайся.
Мама напряглась, и я отодвинулся от нее еще дальше. Отец поднял руки. Лицо его перекосила гримаса изумления.
— Руне… — произнес он.
И только подлил масла в огонь.
