выражение. — Больше всего я хочу увидеть, как он пробьется из-под наносов. И это самое большое мое желание — увидеть моего Руне до того, как я уйду.
Я отвернулся, не хотел слушать, как она говорит об уходе, о том, какое я разочарование, о том, что ее время истекает. И тут, словно солдат в героическом порыве, ее рука преодолела расстояние между нами, и кончик ее пальца коснулся моего. Я снова повернул голову. Мои пальцы раскрылись под ее прикосновением. Пальчик Поппи пробежал по моей ладони, повторяя узор линий.
Тень улыбки скользнула по ее губам, а я ощутил холодок внутри — сколько еще раз мне суждено увидеть эту улыбку. И где, вообще, она находит силы улыбаться.
Потом ее рука медленно вернулась на прежнее место и там осталась, а Поппи посмотрела на меня, терпеливо ожидая вопрос, который я пока еще так и не задал.
Сердце тревожно затрепетало и побежало быстрее.
— Это твое молчание… только из-за болезни или… или из-за того, что… — В памяти пронеслись образы нашей последней перед расставанием ночи. Поппи и я… спаянные в медленном, нежном поцелуе губы… Она говорит, что готова… мы сбрасываем одежду… Поппи подо мной… ее пристальный взгляд… И потом она лежит в моих объятиях. Я засыпаю рядом с ней. Все сказано, без утайки…
— Из-за чего? — спросила Поппи.
Я собрался с духом.
— Из-за того, что я зашел слишком далеко? Ну, заставил тебя… — Ладно, будь что будет. — Ты жалела, что это случилось?
Поппи напряглась, глаза ее блеснули, и я подумал, что она расплачется и признается в том, чего я боялся все эти два года. Что я перешел черту… сделал ей больно. Что она доверилась мне, а я обманул ее доверие.
Но вместо ответа Поппи встала с кровати, опустилась на колени и как будто принялась искать что-то. Немного погодя она выпрямилась, и я увидел в руках у нее знакомую стеклянную банку с завинчивающейся крышкой. Банку с сотнями розовых бумажных сердечек.
Тысяча мальчишечьих поцелуев.
Опустившись на кровать, Поппи поднесла банку к ночнику, сняла крышку и сунула в банку руку. Пока ее пальцы перебирали сердечки, я успел заметить, что среди них много пустых. Сама банка запылилась — очевидно, ее давно не открывали.
Смешанное чувство печали и надежды всколыхнулось в моей душе.
Надежда на то, что никто другой не касался ее губ.
Печаль оттого, что самое большое, самое главное в ее жизни приключение закончилось так быстро. Поцелуев больше не будет.
А потом печаль повернулась острым краем и полоснула по сердцу.
Месяцы. Не целая жизнь, а считаные месяцы остались у нее, чтобы заполнить эту банку. И уже не напишет она ничего на сердечке в день своей свадьбы, как хотела всегда. Не станет бабушкой, не расскажет об этих поцелуях своим внукам. Даже юность не проживет полностью.
— Руне? — спросила Поппи, заметив на моих щеках свежие слезы. Я смахнул их тыльной стороной ладони, но не решился сразу посмотреть ей в глаза. Не хотел, чтобы она печалилась. А когда все же посмотрел, увидел в них понимание, быстро сменившееся робостью.
Поппи разволновалась.
На ее раскрытой ладони лежало розовое сердечко. Но не пустое, а исписанное с обеих сторон. Чернила были розовые и практически невидимые на розовом фоне.
Поппи протянула руку.
— Возьми.
Я сел. Взял сердечко. Поднес его к свету и, прищурившись, попытался разобрать написанное.
Триста пятьдесят пятый поцелуй. В моей спальне. После нашей ночи любви. Мое сердце едва не разорвалось.
Я перевернул сердечко и прочитал: Лучшая ночь в моей жизни… Особенная… Особеннее не бывает.
Грудь сдавило. Я закрыл глаза, сметенный потоком внезапно нахлынувших чувств. Если бы я стоял, то наверняка упал бы на колени.
Вот оно как.
Та ночь, то, что случилось тогда… Поппи хотела этого. Я не сделал ничего плохого. Какой-то звук вырвался из горла. Она дотронулась до моей руки.
— Я думал, что все испортил, — прошептал я, глядя ей в глаза. — Думал, ты жалеешь, что так получилось.
— Не жалею, — тоже шепотом ответила она и дрожащей рукой убрала с моего лица упавшие волосы. Такой привычный жест, но уже полузабытый из-за долгой паузы. Я закрыл глаза, а когда снова открыл, Поппи продолжила. — Когда все случилось… когда меня пытались лечить… — теперь уже она уронила слезу, — и когда лечение не помогло… я часто думала о той ночи. — Она зажмурилась на секунду, и ее длинные темные ресницы коснулись щек. А потом улыбнулась. — Думала о том, каким нежным ты был со мной. Как это прекрасно, быть с тобой… так близко. Словно мы — две половинки одного сердца, как всегда себя и называли. — Она вздохнула. — Такое чувство, будто мы — дома. Ты и я, вместе… навсегда. Тот миг, когда мы оба задохнулись, когда ты держал меня так крепко… это лучшее в моей жизни.
Поппи открыла глаза:
— Я всегда, когда было плохо, мысленно проигрывала тот миг. Вспоминала ту ночь, когда подступал страх. Это как напоминание, что мне повезло. Потому что тогда я испытала ту самую любовь, искать которую завещала бабуля. То самое приключение с тысячью мальчишечьих поцелуев. Миг, когда знаешь, что тебя любят, что ты — центр мира другого человека, что ты живешь. Это чудесный, восхитительный миг… пусть даже и очень короткий.
Держа в одной руке бумажное сердечко, я потянулся другой к руке Поппи, поднес к губам и приник поцелуем к запястью. К тому месту, где трепетала синяя жилка. Поппи затаила дыхание.
— И никто, кроме меня, не целовал твои губы?
— Нет. Я дала тебе обещание. Пусть даже мы и не разговаривали. Пусть даже я думала, что никогда больше тебя не увижу. Я никогда бы не нарушила обещание. Мои губы — твои. Только твои. Навечно.
Сердце замерло на мгновение. Я выпустил ее руку и прижал пальцы к ее губам. Губам, которые она подарила мне. Ее дыхание замедлилось. Ресницы дрогнули, щеки потеплели. А вот мой пульс зачастил. Эти губы принадлежали мне. Тогда и теперь.
На веки вечные.
— Поппи, — прошептал я и наклонился к ней. Она замерла, но я не стал ее целовать. Видел, что она еще не разобралась во мне. Поппи не знала меня.
Я и сам толком себя не знал.
Прижавшись губами к собственным пальцам, ставшим барьером между нашими ртами, я вдохнул ее запах — сахар и ваниль. И мое тело как будто заряжалось от одной только близости к ней.
Я отстранился.
— Сколько? — поникшим голосом спросила вдруг Поппи, и через мое
