– Ну, если уж дело дошло до Шекспира, вспомни и эти строки: «Пускай пройдет еще два пышных лета, тогда женою может стать Джульетта!»
– Ну я же не говорю, что выйти замуж непременно сейчас… – начала юлить Тира. – Когда-нибудь потом.
– Перестань, не мечтай о Марчере. Ты королевского рода, твоя судьба – принц, герцог, а может даже, и король.
– Жаль, что Марчер – не принц и не герцог. Жаль, что я королевского рода, – всхлипнула сестра. – Ладно, о чем мы говорим? При чем тут я? Расскажи, что было у вас, когда отец объявил о помолвке?
– Ты же знаешь, что был торжественный обед, нас все поздравляли…
– Конечно, знаю, я ведь тоже там была, – хихикнула Тира, мгновенно переходя от слез к веселью. – А что произошло, когда вы пошли в сад?
– Мы погуляли, поговорили, – пробормотала Минни.
– Целовались? Признавайся, вы целовались?
– Да. Не стану скрывать. Что в этом такого? Мы теперь жених и невеста. Мы будем мужем и женой, мы вообще будем…
– Да, спать в одной постели, я знаю, – заявила Тира. – А почему муж и жена спят в одной постели, ты не знаешь?
– Наверное, чтобы удобнее было целоваться, – рассудительно проговорила Минни, которая и сама не слишком-то разбиралась в данном вопросе. – Вообще-то надо об этом у кого-нибудь спросить. Например, написать Аликс, пусть расскажет.
– Аликс! – фыркнула Тира. – Когда еще придет ответ из Лондона! Нужно спросить у… да хоть у мадемуазель Д’Эскаль. Правда, она старая дева, никогда не была замужем и ничего не знает о мужчинах.
– Премного благодарна вам, ваше высочество, за столь высокую оценку моих знаний! – раздался ядовитый голос, прозвучавший, словно гром небесный, и сестры, сбросив одеяло, увидели стоявшую над постелью Эмму Д’Эскаль. Губы у нее были гневно поджаты, лоб нахмурен, а в руке она держала подсвечник. – Извольте немедленно отправиться в постель, мадемуазель Тира, ваше высочество! Что за безобразие? Будьте уверены: я обо всем расскажу королеве, вашей матушке!
– Как хорошо, что ты пришла, Эмма! – обрадовалась Минни. – Садись сюда, – она похлопала по постели, – посвети нам. Я как раз хотела показать Тире одно письмо… Давайте почитаем его вместе. Сегодня Никса написал его своему отцу-императору, и показал мне, и позволил списать. Садитесь скорее, Тира, Эмма, слушайте!
Мадемуазель Д’Эскаль не могла противиться приглашению принцессы и собственному любопытству и села на постель, держа свечу повыше, чтобы лучше было видно. Рядом примостилась Минни и, выхватив из-под подушки смятый листок, с чувством принялась читать:
Dagmar была такая душка! Она больше, чем я ожидал; мы оба были так счастливы. Горячо поцеловались, крепко пожали друг другу руки, и как легко было потом. От души я помолился и просил у Бога благословить доброе начало. Это дело устроили не одни люди, и Бог нас не оставит.
– Какое восхитительное, какое прелестное письмо! – умиленно воскликнула мадемуазель Д’Эскаль. – Как мило с вашей стороны, ваше высочество, что вы удостоили меня чести прочитать его!
– «Dagmar была такая душка!» – протянула Тира. – Я теперь буду звать тебя душкой, хорошо? – И она закатилась смехом. – Душкой Дагмар!
– Перестаньте, Тира! – одернула мадемуазель Д’Эскаль, приступ умиления которой уже миновал. – Теперь вы, Минни, должны написать письмо его величеству императору, своему будущему отцу.
– А я его уже написала, – похвасталась та. – И даже вложила в конверт, в котором посылал свое письмо Никса. Но я могу прочитать вам черновик, хотите?
Единодушное «да» было ей ответом, и Минни выудила из-под подушки еще один листок, столь же измятый, как первый, и принялась читать:
Мои любимые родители! Разрешите мне добавить эти несколько строчек к письму Вашего дорогого сына, моего любимого Никсы, чтобы выразить счастье, которое я испытываю в этот момент оттого, что чувствую себя связанной с Вами столь дорогими для меня узами. Пусть Бог своей добротой поможет мне сделать его таким же счастливым, чего я сама желаю от всего сердца. Подарите и мне немного той любви, которую Вы испытываете к сыну, и Вы сделаете меня тоже счастливой. Преданная Вам Дагмар.
– Прекрасное письмо, – серьезно сказала Тира.
Эмма Д’Эскаль всхлипнула:
– Ах, как трогательно, душевно, сердечно! – И тут же, не переводя духа, сурово вскричала: – А теперь, ваше высочество, мадемуазель Тира, немедленно отправляйтесь в постель, а вы сейчас же засыпайте, Минни, или, клянусь, я немедленно отправлюсь к вашей матушке, ее величеству, и доложу о том, что вытворяют будущая русская императрица и ее сестра!
– Нет, господа, воля ваша, а я не могу! Решительно не могу!
Мари Мещерская, по своему обыкновению грассируя и произнося в нос «н» и «м», попыталась соскочить с помоста, на который ее только что поставили. Мари была в белой тоге, глаза у нее по роли должны были быть завязаны, однако она сдвинула повязку на лоб и высоко подобрала тогу, чтобы не споткнуться. И все же покачнулась, принялась беспомощно хвататься за воздух свободной рукой…
– Осторожнее! – крикнул Саша и бросился к ней.
Молодой граф Сергей Шереметев, друг детства великого князя, ныне корнет Кавалергардского полка, поспел раньше и принял Мари на руки прежде, чем она свалилась с помоста. Илларион Воронцов-Дашков, ближайший друг Саши, чуть нахмурился и качнул головой. Мари немедленно приняла испуганный вид, с тревогой оглянулась на великого князя, но Шереметев поспешно поставил ее на ноги и угрюмо произнес:
– Надо вам быть осторожнее, Мария Элимовна.
Исподтишка он заметил выражение обиды, скользнувшее по открытому лицу Александра Александровича, который никогда не умел скрывать своих чувств. Шереметев и Воронцов-Дашков обменялись взглядами.
«Жаль, что нет Вово, – подумал Шереметев. – Он хоть и пакостник, но умный, мог бы приструнить свою кузину, которая не в меру разошлась. Скажи я что-то Саше, он и слушать не станет, а если я одерну Мещерскую наедине, она на меня ему же и нажалуется. И вдобавок Саша ревнует, это видно. Хоть бы кто императрице доложил, что ли, чтобы она приструнила Сашу… Впрочем, ей хватает и без него хлопот. Оба сына за фрейлиной приударяют, а старший все хворает да никак не вылечится».
– Отчего же вы, Мария Элимовна, не можете изобразить Немезиду? – с ноткой обиды спросил граф Фредро.
Этот талантливый и веселый поэт являлся автором небольших и очень милых пьесок, которые оживляли жизнь молодежи при дворе. На сей раз он устроил живую картину, имевшую цель изобразить юстицию.
Марию Элимовну посадили на возвышенное сиденье в роли Немезиды, а стоять перед ней в роли коленопреклоненного подсудимого должен был великий князь Александр. Роль палача с секирой предстояло исполнять великому князю Николаю Николаевичу, брату императора. Никто не смущался распределением ролей – в том числе и Мария Элимовна – до самой последней минуты, когда следовало приготовиться к представлению. И вдруг Немезида взбунтовалась.
