На другой день в «Hotel d’Italia», где разместился Никса со свитой, прибыл профессор Бурич – местное медицинское светило. Он увидел опухоль и красноту на спине больного и сказал, что у великого князя нарыв в спинной кости. Это всех изумило: ведь официальным, привычным диагнозом считался ревматизм. Буричу не слишком поверили, а после того, как поставленная профессором шпанская мушка рассосала опухоль и уменьшила боль, доктор Шестов приободрился и уверился, что он был прав, диагностируя ревматизм.
Никса обрадовался быстрому исцелению. Нет, ну в самом деле – после путешествия в Данию, после встречи с Дагмар у него было такое чудесное настроение, он ощущал себя вполне здоровым, а тут опять накатила боль. Хорошо, что стало легче. Правда, ходить прямо было невозможно. Пришлось немного горбиться. И он постоянно опасался, что боль вернется.
«Но как только приедет Дагмар, я опять стану и весел, и бодр и распрямлюсь», – утешал он себя. А пока пришлось уехать из Флоренции в Ниццу, потому что врачи посоветовали переменить климат.
Мария Александровна, которая с младшими детьми тоже приехала в Италию, слушалась их и верила им. Веселый, обаятельный Шестов, которого Мещерский презрительно называл куртизаном, производил на нее прекрасное впечатление. Она настолько сильно любила сына, что мысль о возможности потерять его просто не укладывалась в голове.
Состояние здоровья Никсы беспрестанно колебалось – то ему становилось лучше, и тогда люди не понимали, как могли потерять надежду, то его накрывало ухудшение такой силы, что он совсем не мог спать. В один из таких дней решили созвать консилиум, и император Наполеон III, узнав о болезни цесаревича, отправил к нему двух знаменитейших врачей – Нелатона и Рейе. Французы подтвердили диагноз доктора Шестова: болезнь наследника является мускульным ревматизмом, осложненным простудой. Ни один из жизненно важных органов не затронут, а значит, оснований для тревоги за его жизнь нет. Это необычайно обрадовало окружение цесаревича, а уж какой радости преисполнилось сердце Марии Александровны!
И погода улучшилась: то зима стояла ненастная, а теперь вдруг наступили теплые и ясные дни. Никса ежедневно выезжал в экипаже, а вечера проводил на вилле «Дисбах», снятой специально для него.
Однажды утром его навестил контр-адмирал Лисовский, который должен был на следующий день вести русскую эскадру, обычно стоявшую на рейде Ниццы, в Тулон, чтобы присутствовать на маневрах французского флота.
– Во сколько вы выходите в море? – спросил Никса.
– В шесть утра, – доложил Лисовский.
– Жаль, что так рано, – вздохнул Никса. – Я бы полюбовался вами из окна.
– Ну, тогда мы выйдем позже, ваше высочество. В девять нас можно увидеть против Ниццы.
Утром граф Строганов увидел цесаревича стоящим перед стеклянной дверью балкона.
– Любуетесь морем? – произнес граф.
Никса вздрогнул, обернулся:
– Боже мой, я забылся… Любовался нашей эскадрой, и мне чудилось, будто я на «Александре Невском», флагманском корабле, и он уносит меня далеко-далеко…
– Вы скучаете по России?
– Конечно. Молюсь, чтобы вернуться туда.
Повисла мгновенная, но тягостная пауза, и Никса продолжил:
– Поскорее бы.
У Строганова отлегло от сердца.
– Близится Масленица, – проговорил он. – Вас приглашают принять участие в карнавале.
– Как? – засмеялся Никса. – И в Ницце тоже карнавал?
– Жалкое подобие венецианского и римского, но с тех пор, как первое шествие устроил герцог Савойский Виктор-Эммануил I, это вошло в моду. Тоже, как в Риме, своя корсо[15] есть, хотя скачки не проходят.
– А шествие цветов? А маски? – с интересом спросил Никса. – А маленькие круглые конфеты из карамельного сахара, которые разбрасывают в толпу… Забыл, как они называются… Ах да, конфетти! Это все будет?
– Что ж, говорят, будет все как у людей, – усмехнулся Строганов. – И шествия, и маски, и король карнавала.
– Наверное, мы уже опоздали! – взволновался Никса. – На корсо все балконы заняты!
Строганов с непередаваемым выражением лица отреагировал на эту наивность и сдержанно сообщил, что все предусмотрели и места для русской императорской фамилии наняты.
Волнение, с которым Никса ждал карнавала, невозможно было описать словами. Это была первая вспышка его оживления после встречи с Дагмар, и все близкие и приближенные искренне любовались им.
Конечно, размаху этого шествия было далеко до римского или венецианского, но Строганов не солгал – все было «как у людей». Особенно удался первый день карнавала.
Огромная, много выше человеческого роста фигура короля карнавала, или короля дураков, открывала шествие. Его задолго до начала торжества лепили из папье-маше, а потом две недели таскали по городу, чтобы в конце концов торжественно сжечь.
Вслед за королем двигались деревенские девушки и молодые женщины с корзинами цветов. Розы, цикламены, мимозы, фиалки, туберозы и гвоздики, на которые так щедра средиземноморская весна, не только выращенные в самой Ницце, но и привезенные для карнавала с юга Италии, сыпались на головы танцующего народа и зрителей. Все знали, где находится русский принц, приехавший в Ниццу поправить свое здоровье, и на этот балкон летело больше всего букетов – так много, что приходилось снова бросать их в толпу, иначе можно было задохнуться от влажного сладкого или горького аромата.
Короля, разумеется, сопровождала свита. Шуты, скоморохи, маски шли пешком и ехали в каретах и на телегах. Говорят, в Риме в разгар карнавала невозможно достать экипаж ни за какие деньги – то же творилось в карнавальные дни в Ницце. Немыслимые чудовища с оскаленными пастями, вздыбленной шерстью и торчащими зубами, арлекины и коломбины, пьеро и пьеретты, рыцари, всевозможное, трудно определимое, чаще беспородное, а то и разнопородное зверье, всяческая нечисть от чертей до русалок с мочальными, выкрашенными в зеленый цвет длинными кудрями, которыми они старательно прикрывали полунагие груди, и старательно слепленными из папье-маше хвостами.
Никса вдруг закашлялся, провожая их взглядом. Мария Александровна нежно взглянула на сына. Он слабо улыбнулся, желая успокоить ее, присутствующие отметили, что шум, толкотня, летящие отовсюду конфетти и цветы, разноголосый визг и вопли утомили его.
Сделав несколько кругов по площади Массена, шествие вышло на Английский променад, но императорская семья почти вся вскоре уехала. Остались только самые младшие – Маша, Сергей и Павел со своими воспитателями. Уж они-то не уставали ловить букеты и вновь кидать их в свиту короля карнавала!
Вечером был фейерверк, под окнами наследника играл оркестр, на императорской резиденции на вилле «Бермон» давали бал на открытом воздухе, гостей угощали гречневыми блинами со сметаной и икрой.
