— Могу я пригласить вас обоих на ужин? — спросил Барни Симпсон, и мы попытались не выглядеть слишком удивленными.
Толливер быстро посмотрел на меня, проверяя, как я отнеслась к этому очень неожиданному предложению, и ответил:
— Спасибо, но у нас уже есть планы. Но мы все равно ценим ваше приглашение.
— Конечно-конечно.
Бритта захлопнула окошко, и я увидела за стеклом ее силуэт, когда она встала и начала надевать пальто.
Больница закрылась для посетителей, как закрываются все больницы.
Мы вышли через переднюю дверь с рецептом и наилучшими пожеланиями Симпсона.
— Какой одинокий парень, — заметила я.
— У него к тебе слабость, — мрачно отозвался Толливер.
— Вовсе нет. — Я, не задумываясь, отмахнулась от этой идеи. — Я для него ничего не значу. Он вообще не думает обо мне как о женщине, нисколько.
— Тогда зачем он хочет быть нашим лучшим другом?
— Думаю, потому что мы здесь новые люди. Возможно, у него нет шансов встречаться с разными людьми. Держу пари, он порядком загружен работой. Мы для него хоть какое-то разнообразие.
— Как скажешь, — пожал плечами Толливер. — Где ты хочешь поесть?
— Это же Доравилл. Какой у нас выбор?
— Для «Соника» слишком холодно. Тут есть «Макдоналдс» и «Сателлит стейкс».
— Пошли в «Сателлит стейкс».
«Сателлит стейкс» оказался очень похож на «Голден коррал» или «Вестерн сиззлин». В ту холодную ночь, имея в перспективе заупокойную службу и ожидая плохой погоды, всем в Доравилле пришла та же мысль, что и нам. В ресторане сидели несколько чужаков, которых легко было распознать, — должно быть, они явились с телегруппами новостей — и множество местных — наверное, они не заходили сюда во время летнего туристического сезона, а еще те, кто путешествовал по магистрали между штатами. Ресторан был переполнен.
Я увидела Манфреда и Ксильду за столиком, рассчитанным на четверых, и, не посовещавшись с Толливером, направилась прямиком туда и спросила, можем ли мы к ним подсесть.
— О пожалуйста, — ответила Ксильда.
На ее лице было около тонны макияжа. Встреча с репортерами у амбара, похоже, возбудила ее настолько, что она превзошла саму себя. Глаза ее были просто глазами Клеопатры. Вокруг головы она повязала шарф на цыганский манер, из-под которого торчали пылающие рыжие локоны — яркий контраст с ее бледным, округлым, сморщенным лицом.
Я села рядом с ней, и на меня повеяло несвежими духами. Толливеру пришлось сесть рядом с Манфредом — ничего, это Толливеру не повредит. А Манфреду придется вдохнуть запах получше, чем тот, которым веяло от его бабушки.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил меня Манфред. Он выглядел искренне встревоженным.
— Со мной все хорошо. Голова побаливает. И рука болит.
— Я слышал, что вы выписались из мотеля, и думал, вы давно уехали.
— Уезжаем завтра или послезавтра, — сказал Толливер. — Мы просто ждем, чтобы выяснить, не хотят ли парни из Бюро расследований штата еще о чем-нибудь нас расспросить. А потом двинемся в дорогу. А вы?
— Мне нужно остаться здесь как минимум до завтрашнего дня, — прошептала Ксильда. — Появятся новые мертвецы. И близится время льда.
Последнюю фразу я поняла.
— Так говорит прогноз погоды. Надвигается ледяная буря.
— Мы надеемся выбраться из города раньше, — тихо произнес Манфред. — Бабушке больше ни к чему быть вдали от большой больницы. Я заберу ее домой как можно скорее.
Я искоса посмотрела на Манфреда и увидела на его лице неподдельное горе. Мне захотелось крепко его обнять.
Ксильда выглядела так, будто прислушивалась к далекому голосу. Она меня всерьез беспокоила. Раньше она относилась к категории милых мошенниц, хотя у нее всегда случались моменты блестящих озарений. Просто таких моментов было слишком мало, и случались они слишком редко, чтобы она могла с их помощью зарабатывать на жизнь. А теперь Ксильда как будто все время грезила наяву. Похоже, отрезки трезвой реальности, которые помогали ей — обманным путем — зарабатывать на жизнь, теперь были все короче и случались все реже.
И что будет делать Манфред, когда Ксильды не станет? Он еще очень молод, перед ним открыты все пути. Он может поступить в колледж, найти постоянную работу. Может стать учеником в цирке. А может вести плохо оплачиваемое существование милого мошенника и трюкача, которое вела Ксильда.
Сейчас было не время и не место расспрашивать его о планах на будущее, когда большой камень преткновения на пути этих планов сидел рядом со мной, капая салатным соусом на свою блузку.
— Этот мальчик станет убийцей, — заявила Ксильда.
К счастью, она говорила негромко. Конечно, она имела в виду Чака Алманда. Между прочим — о подростке, перед которым открыты пути.
— Но не наверняка. Он еще может спастись. Надеюсь, отец найдет для него хорошего психиатра и мальчик справится со своими заскоками. — Я не верила в это, но должна была, по крайней мере, говорить так, словно допускаю такую возможность.
— Не могу понять, почему они его не арестовали, — покачал головой Манфред.
— Он несовершеннолетний, — напомнил Толливер. — У них нет против него свидетельств, кроме его признания. Не думаю, что тюрьма пошла бы ему на пользу, а вы? Могло бы случиться как раз наоборот: в тюрьме он выяснил бы, как сильно наслаждается, причиняя людям боль.
— Думаю, в тюрьме причиняли бы боль ему, — ответила я. — Ему там сильно доставалось бы, и он вышел бы, готовый вернуть боль с процентами.
Мы поразмыслили над этим. Официантка торопливо подошла, чтобы принять наши с Толливером заказы и спросить Манфреда и Ксильду, не нужны ли им еще напитки. Они оба согласились, и прошло несколько минут, прежде чем мы возобновили беседу.
— Интересно, есть ли подобный ребенок в каждом городке? — поинтересовался Толливер. — Тот, кому нравится причинять боль, нравится иметь власть над созданиями меньше его.
Меня это удивило.
— А в нашей школе в Тексаркане был кто-нибудь подобный? — спросила я.
— Да. Леон Страйпс. Помнишь его?
Леон был шести футов ростом, когда учился в шестом классе. Чернокожий, член футбольной команды, он путал до смерти другие команды, с которыми мы играли. Я подозревала, что игроки его собственной команды тоже боятся его до смерти.
Я объяснила Манфреду и Ксильде, кто такой Леон.
— Ему нравилось причинять боль?
— О да, — мрачно произнес Толливер. — Еще как нравилось. Подвернись ему случай, он приколотил бы людей гвоздями, просто чтобы услышать, как они визжат.
Содрогнувшись от отвращения, я одной рукой открыла сумочку и вытащила баночку с витаминами. Потом подтолкнула ее Толливеру, чтобы тот открыл ее. Сняв крышку, брат вытряхнул одну таблетку, и я ее приняла.
