не дымился раскаленным стволом пулемет в руках у Кексика, не стояла Сора-тян с окровавленным клинком, не было этого привычного спокойствия, отрешенности от своих чувств, когда каждое движение, каждый вздох — выверен и точен, когда все вокруг словно немного замедляется… не было лежащего на полу Кумы с растекающейся кровью и разбросанными деликатесами вокруг. Не было кабинета следователя по особо важным делам, не было ничего.
И поддаться этому чувству очень легко… потому что я сейчас сижу за своей партой в своей старой школе и передо мной на парту приземляется записка, на которой каллиграфическим почерком Наоми-тян выведено мое имя. Впереди, на втором ряду, у стенки — я вижу напряженную спину Томоко-чан, которая старается уловить каждое слово учителя. Урок уже заканчивается и скоро Наоми-тян вскочит на ноги и произнесет свое «Класс! Встать! Поклон!», учитель соберет свои вещи и поклонившись в ответ — выйдет. А ко мне обязательно подскочит Хироши, вот к бабке не ходи, начнет свои безумные проекты по захвату вселенной без привлечения внимания санитаров мне рекламировать. Да, конечно, приключение на пятнадцать минут, знаю, плавали.
Вздыхаю и ищу глазами Шизуку. Как обычно — не нахожу ее. Ходит ли она в школу? Наверняка ходит. И как она умудряется быть такой незаметной? Во времена Сэнгоку, времена воюющих провинций, за такую куноичи сам Ода Нобунага левую руку отдал бы. Может и в самом деле ее предки из Ига были?
— Класс! Встать! Поклон! — вскакивает на ноги Наоми-тян: — спасибо, что позаботились о нас, Фудзивара-сенсей!
— Мммгм — выдает Фудзивара-сенсей и сгребает журналы в кучу, запихивает их под мышку и обозначает наклон головы. Выходит в дверь, не встречаясь взглядом ни с кем из класса и все наконец начинают говорить разом, поднимается привычный гвалт. Кто-то обсуждает то, что «A-girls» снова стадион в Токио собрали и скоро в мировое турне отправятся, кто-то — что Томоя-чан из параллельного такую скандальную юбку носит и вообще говорят что с какими-то босодзоку встречается, ее на мотоцикле какой-то лысый тип подвозил. Кто-то сокрушается что следующим уроком будет математика, у кого-то брат перевелся в другую школу…
Обычная школьная трепотня. Все как всегда. Даже такой… информационный вакуум вокруг меня присутствует, совсем как в старые добрые времена. Вот только сейчас мои одноклассники скорее делают вид, что меня не замечают, а раньше — на самом деле не замечали. И …
— И что? Так и не откроешь? — присаживается на парту рядом Хироши и улыбается своей вечной улыбкой Ичимару Гина — от уха до уха, но зубов не видно. Аж глаза прищуриваются. Он кивает на записку у меня в руке.
— Обязательно открою. Задумался я что-то… — отвечаю я, убирая записку в карман. Глаз у Хироши — как у орла, увидеть, что написано он и с другого конца класса может, а у меня с Наоми секретная переписка, мне только господина Хироши там не хватало. Потом прочту.
— Низведу гордых и возведу смиренных — докладывает мне Хироши: — хотя я понимаю. Трудно устоять перед соблазнами и не задрать голову, когда так фартит. Раньше я бы сказал — где Наоми-тян и где Кента… а теперь как бы не наоборот. Сколько у тебя всего девушек? Сотня? Ходит тут по городу одна сплетня…
— Интересно — говорю я: — вот в классе почти никто со мной не общается, и только ты, Хироши… что с тобой не так?
— Да я всегда такой был — улыбается он: — всегда видел, что ты — необычен. Так и подумал, что вырастешь и потом меня с собой возьмешь к сияющим вершинам власти и больших денег. Ко всем этим твоим яхтам, полуголым моделям и кокаину.
— Ну конечно… — качаю я головой. Хироши врет. Не было в Кенте ничего особенного. Да и во мне нет. И что же подталкивало его общаться с одним из низшего сословья социального бульона нашего класса? Просто жалость? Только вот он в этом никогда не признается.
— Ты просто мягкий внутри — вздыхаю я: — корчишь из себя хладнокровного интригана и манипулятора, а сам добрый и мягонький как сливочное масло под солнышком.
— Однажды… — прищуривает глаза Хироши: — однажды я втерусь тебе в доверие и злоупотреблю им. И буду злобно хохотать.
— Конечно. Постараюсь не забыть. Чего тебе нужно было? — спрашиваю я у него. Перемена не вечная, а у меня в кармане записка от Натсуми, а мне еще надо будет до аппарата с газировкой сходить и …
— Вот. — он ставит на стол банку с газированным напитком. На банке нарисован персик и логотип «Колы Джап».
— Знаю, ты к ним не равнодушен — прищуривается он: — и я тебя понимаю. Тебе все парни в школе завидуют, столько голых девушек в одном месте собрать. И раздеть. То есть сперва собрать, а потом раздеть. Кстати, ты в курсе, что твои фанатские клубы — самораспустились?
— Sic transit gloria mundi… — пожимаю я плечами: — и так проходит слава земная. Изекиль, глава четырнадцать, стих пять.
— Не говорил такого Изекиль… — морщится Хироши: — если уж латынь собрался цитировать, хоть сперва поинтересуйся откуда цитата… это ж Фома Кемпийский.
— Ого. Не знал. Думал, что так Цезарь говорил — удивляюсь я. Хироши разводит руками в стороны.
— Если речь идет о теологии, то тут тебе со мной не тягаться. Это тебе не девушек раздевать и непотребные вещи творить.
— А с чего ты это мне напиток решил принести? Отравлено? — я беру банку и принюхиваюсь: — как отравил? Шприц и тонкая игла? — внимательно рассматриваю банку в поисках следа от укола, заделанного… например жевательной резинкой. Ничего нет.
— Обижаешь. Я же все время о тебе заботился — говорит Хироши: — слушай, тут дело есть… Томоя-чан из паралелли…
— Нет. — отвечаю я и отодвигаю банку с напитком: — нет.
— Да ты выслушай сперва!
— Что бы там ни было — нет. Ты меня, Хироши, еще с шоу прокатил как на велосипеде.
— Слушай, ну тут уж ты сам виноват, никто тебя не просил таланты свои показывать на всю страну — отвечает Хироши: — все, что тебе надо было сделать — вылететь при первом голосовании и все. Но нет, ты начал курсы по личностному росту через сексуальное домогательство вести. Это ты мне должен… ты условия не соблюдал, а туда же, Хироши виноват.
— Виноват — киваю я: — я в деталях не разбираюсь. Ложечки у меня нашлись, а осадочек остался. Невезучий ты Хироши-кун, вот как с тобой свяжешься, так потом
